— Удиви, — кое-как выдавливает из себя.

Тогда обхожу его, опускаюсь перед ним на колени, отчего взгляд Геделя становится еще серьезнее, напряженнее.

— Ты мне нравишься, Арон, — провожу руками по крепким бедрам, животу. — Но сейчас я буду тебя по-настоящему мучить.

На что он облизывает пересохшие губы и застывает в ожидании.

Моя ласка длится долго, и ласка эта воистину испытание для него, потому что я не позволяю своему некроманту дойти до финиша, а он все это время смотрит на меня, лишь иногда зажмуривается, когда совсем невмоготу, но потом опять открывает глаза и ловит каждое движение.

— Мать твою, Риша, — наконец-то не сдерживается, — хватит! Не могу я больше. Не могу.

— Это хорошо, — медленно поднимаюсь, сажусь на него, — и ты все еще меня не поцеловал по-нормальному.

Что происходит со мной, не знаю, но только я приближаюсь к его губам, как слова сами собой вырываются наружу:

— Я беременна, Гедель, — и опускаюсь на него полностью.

Сию секунду Арон дергается, а следом я ощущаю все признаки яркого и почти болезненного финала.

— Что? — произносит сквозь хриплый стон.

— Что слышал, — наблюдаю, как капельки пота стекают по его лбу, бегут по щекам. Себя, конечно, ругаю всячески, но, видимо, я должна была это сказать. Что поделаешь, магия, волшебство.

— Освободи меня.

И когда его руки и ноги больше ничто не сдерживает, Арон хватает меня, крепко прижимает к себе, носом утыкается в шею.

— Вот теперь все, — шепчет обессиленным голосом, — теперь ты и шагу от меня не сделаешь, Савьерри.

— Ой, напугал, — вдыхаю этот сумасшедший аромат разгоряченного мужчины.

— Зато ты меня сделала самым счастливым некромантом на земле.

Остаток дня Арон не отходит от меня ни на шаг, что иногда раздражает, но я держусь. Понимаю, каково ему сейчас. Его ректорское величество морально готовится стать отцом.

Спать ложимся тоже в одно время, хотя обычно я укладываюсь чуть позже. И что меня удивляет больше всего, так это вдруг исчезнувшее желание бежать. Признание словно сняло какое-то страшное заклинание, словно открыло глаза.

И только мое утомленное сознание отходит в мир сновидений, как вижу свой огород, где я копаю червей и личинок для живоглотов. Вдруг впереди возникает он! В маске! Мерзавец устремляется ко мне, хватает за горло.

— Моя милая Риша, — произносит низким голосом. — Пришел твой час. Иштаар дара хис, иштаар дара ос, — а свободной рукой тянется к своей маске, — иштаар дара морас, — открывает лицо, отчего из моих глаз брызгают слезы.

— Нет, — бормочу с трудом, ибо тело перестало слушаться, стало ватным. — Нет…

— Да, Риша. Да. Ты должна освободить меня, потому что любишь… прошу, освободи… я очень устал жить в тени монстра.

Адам

Не вылезал бы из постели, честное слово. Слишком хорошо. И до чего приятно слушать, как за дверью кипит жизнь. Дети носятся, играют то ли в прятки, то ли в догонялки, моя любимая ведьма стряпает внизу что-то умопомрачительное. Кейна каждый день встает раньше, успевает приготовить завтрак, погладить мне рубашку, хотя я ее об этом не прошу. Я и сам в силах, но, бесспорно, это балует.

Однако встать приходится. Во-первых, до работы нужно заскочить в школу и заполнить бумаги, потом уже в комиссариат. Корсак должен был пробить этого Артема.

А внизу тем временем жужжит моя рыжая пчелка. Стоит в фартуке с яблоком в одной руке и поварешкой в другой — помешивает кашу.