— Ты читал “Гамлета”? — спросил он.

— Конечно, — ответил Гарри.

— А размышлял над ним? Ведь в этом персонаже ясно виден тот же недуг. Ту же трусость он предвидел, думал над ней, представлял себе её действие и её последствия, уклонялся от неё и укорял себя за это, совсем как ты. И тем не менее, когда настал, резко и внезапно, момент действовать, потерпел ли он неудачу? Нет, он наоборот преуспел, и всё по причине этого самого предвидения. В Крыму я встречал людей, которых мучило воображение перед боем, но в бою они походили на фанатиков Востока. Как это там — “Кто трус — я?” Помнишь строчки:

“Кто трус — я?

Кто обзовёт негодником? Башку мне рассечёт?

И дёргая мне бороду, подует мне в лицо?”

Вот и всё, в двух словах. Ах, если бы я это высказал в ту ночь!

Мимо их стола, по пути к выходу, прошёл один человек, потом другой. Сатч, замолчав, оглядел зал. Он был почти пуст. Лейтенант посмотрел на часы — стрелки миновали одиннадцать. В эту ночь обязательно нужно составить какой-то план действий. Услышать рассказ Гарри Фивершэма — это ещё не всё. Что ему, опозоренному и уничижённому, теперь делать, вот вопрос. Как заново начать жить? Как наилучшим образом скрыть свой позор?

— Тебе нельзя оставаться в Лондоне, прятаться днём, а выходить украдкой лишь ночью, — дрожащим голосом сказал он, — это слишком похоже на…

Тут он спохватился, но Фивершэм закончил за него:

— Это слишком похоже на Вильмингтона, — спокойно сказал он, имея в виду историю, рассказанную отцом так много лет назад и с тех пор ни на день не забытую им. — Но я закончу не так, как Вильмингтон, в этом я Вас уверяю. Я не останусь в Лондоне.

Он произнёс это с духом решительности. Он и в самом деле уже составил план действий — то, о чём так беспокоился лейтенант Сатч. Тот, однако, был занят собственными мыслями.

— Кто знает о перьях? Сколько человек? — спросил он, — назови их фамилии.

— Тренч, Каслтон, Виллоуби, — начал Фивершэм.

— Все трое сейчас в Египте. Кроме того, по возвращении они, вероятно, будут держать языки за зубами, ради чести своего полка. Ещё кто?

— Дэрмод Юстас и… и… Этни.

— Они болтать не будут.

— Вы, возможно Дарренс, и отец.

Сатч, откинувшись на спинку стула, уставился на него:

— Твой отец?! Ты написал ему?

— Нет, я сам поехал в Саррей и рассказал.

Снова лейтенант Сатч почувствовал угрызения совести.

— Ну почему я не заговорил тогда, в ту ночь? — сказал он в бессилии. — Ну какой же ты трус, если преспокойно отправляешься в Саррей, чтобы предстать перед отцом и рассказать свою историю! Подумать только — не написать в письме, а явиться лично и, глядя в глаза, рассказать! Гарри, я могу поручиться за себя, как за многих других, когда требуется проявить храбрость, но клянусь — так поступить я не смог бы.

— Нельзя сказать, что это было приятно, — сказал Фивершэм просто; этим — единственным — описанием беседы отца с сыном он и удостоил своего старшего товарища. Но Сатч знал отца и знал сына, и вполне мог догадаться, что заключала в себе эта фраза.