– Так что она сделала?

Гизела замялась.

– Думаю, Макс этого не знал. Тогда и я не могу сообщить вам этого.

Внезапно Даниэля со страшной силой замутило, и какой то момент он всерьез опасался, что его вырвет прямо на стол, однако ему всего лишь не хватало воздуха из за участившегося пульса.

Врач обняла его за плечи.

– На вас слишком много всего навалилось, вам необходимо отдохнуть. Я вызову кого нибудь, чтобы вам помогли добраться до палаты.

Гизела позвонила по телефону внутренней связи, потом помогла Даниэлю подняться и подала ему костыли.

– Вы ведь хотели что то сказать про девушку, – заметила она напоследок, когда он уже поковылял к двери.

– Какую девушку?

Он обернулся, и взгляд его сам собой зацепился за вешалку, которую Гизеле, несомненно, подарил Том – а скорее всего, продал. Вырезанное лицо с выпученными глазами и раскрытым в немом крике ртом.

– На фотографиях, что я вам показывала. Вы ведь узнали ее, верно?

– Нет, – ответил Даниэль твердо. – Никогда не видел ее раньше.

Он соврал. На самом деле он узнал в ней девушку со снимка, что Макс прятал у себя под матрацем. Те же самые черты, те же увечья. Наверно, этот снимок сделали вместе с остальными.

32

– Итак, у кого какие мысли?

Изображение на белом экране погасло, и на мгновение конференц зал погрузился во тьму. Гизела Оберманн нажала на кнопку, и шторы с шорохом разъехались в стороны. Она сощурилась на панорамное окно, словно в нем начали демонстрировать новый фильм, на этот раз не такой захватывающий, зато грандиозный.

– Первая запись сделана в моем кабинете третьего мая этого года. Вторая – четырнадцатого июля, – пояснила Гизела, отворачиваясь от пейзажа за окном. Такая вот голубизна неба над горами, исполненная свежести и почти прозрачная, почему то всегда вызывала у нее жажду.

– Просто изумительно! – воскликнула Хедда Гейне. – Я понимаю, к чему вы клоните, доктор Оберманн. На вид один и тот же человек. В обоих случаях на нем даже куртка одинаковая. И тем не менее: личность совершенно другая!

– Язык тела и вправду отличается, – пробормотал доктор Пирс, просматривая свои записи.

Значительную часть своей жизни Филип Пирс провел за исследованиями и едва ли обладал какой либо клинической практикой. Всегда спокойный, аккуратный и до крайности осторожный. Гизела совершенно не понимала, как ему вообще удается выкручиваться. Его исследования никто не подвергал сомнению, несмотря на их абсурдную дороговизну и мизерные результаты. Единственным возможным объяснением представлялось отсутствие у него естественных врагов. Слишком мягкий, чтобы испытывать желание впиться в него зубами. Исследователь вроде него вполне мог рассчитывать на пожизненное содержание в Химмельстале.

– Как вы могли заметить, мужчина на поздней записи называет себя Даниэлем, братом близнецом Макса, – подчеркнула Гизела. – Весьма примечательно, что у него действительно имеется брат, хотя они и не близнецы, и не далее как три недели назад он его навещал.

Женщина средних лет, явно предпочитающая носить мужские прически и одежду, подняла указательный палец.

– Да, доктор Линц?

– Как давно он объявил себя Даниэлем?

– Брат навещал Макса три недели назад. Тогда, как он утверждает, они и поменялись местами.

– Вы встречались с его братом, доктор Оберманн?

– Нет. Как правило, мы не встречаемся с посетителями. Конечно же, его видел кое кто из персонала.