Когда подъезжали к постоялому двору, внезапно где-то за горизонтом вспыхнула зарница, на мгновение охватившая местность призрачным светом. Полина невольно вздрогнула, а пристав рассудительно заметил:

— Гроза где-то начинается. Как бы до нас не докатилась.

— Нет, должно быть, стороной пройдет, — предположил его помощник.

Косинский постоялый двор считался самым большим в округе. Двухэтажный дом для гостей крыльцом выходил прямо к воротам, возле которых горел фонарь. Несколько окон в доме тоже были тускло освещены.

Пристав, подойдя первым к калитке, взялся за кольцо и постучал. Тут же раздались торопливые шаги и басовитый голос:

— Терентий, ты?

— Это не Терентий, а окружной пристав Никанор Федюнин, — суровым тоном отрекомендовался представитель власти. — Открывай, Емельян.

Емельян Щапов, хозяин постоялого двора, тут же распахнул калитку и с почтением поклонился важным гостям. Он хорошо знал пристава и умел ему услужить, благодаря чему Федюнин не раз закрывал глаза на некоторые подозрительные истории и сделки, в которых молва обвиняла заведение Щаповых. Поговаривали, например, что на постоялом дворе в Косино находят приют скупщики краденого, а то и сами воры. Да и богатые постояльцы, отъехав от двора и протрезвев, бывало, недосчитывались денег в своих карманах. Впрочем, разбоя и кровопролития на косинском дворе никогда не творилось, а воровство у любителей покутить, как и мошенничество, сам хозяин не считал большим грехом и умел откупиться от власть предержащих.

Немного озадаченный появлением приставов и незнакомого барина в сопровождении закутанной в вуаль барыни, Емельян своим басовитым голосом пророкотал:

— А я думал, это Терентий, брат мой, из города воротился, ему уже пора. Он за товаром ездил.

Полина вспомнила рассказ Воронковых о худояровском ключнике Терентии, который переселился к двоюродному брату на постоялый двор после того, как Киприан прогнал его из имения.

— Ты вот что, Емелька, говори потише, у нас дело опасное, тут осторожность надо соблюдать, — строго объявил пристав, входя в сени и оглядываясь по сторонам.

Навстречу гостям вышла хозяйка — жена Емельяна, и служанка. Они начали было приветствовать приезжих, но пристав, а за ним и Емельян, цыкнули на баб, приказав молчать.

— Скажи, Емеля, к тебе только что заезжал барин лет пятидесяти, важный, осанистый, с бородой? — вполголоса спросил пристав.

— Как же-с, приехал, он и сейчас здесь, снял комнату на втором этаже, — сообщил хозяин.

— А перед ним не приезжали ль в карете молодой барин и барыня? — продолжал допрашивать пристав.

— Приезжали-с, мы им тоже комнату дали на втором этаже, там у нас комнаты для важных господ. Барин молодой, в офицерском мундире, а у барыни на лице покрывало — вот как у них. — Щапов кивнул на Полину. — И тот барин, который с бородой, тоже меня спрашивал об этой паре: в какой комнате они остановились, да как их зовут. Но мы-то имен у постояльцев не спрашиваем — разве что они сами захотят назваться. Но эти не назвались. И даже еды никакой не попросили, сразу в комнату пошли.

— Наверное, в дороге поели, — предположила хозяйка.

Но тут, словно опровергая ее слова, наверху лестницы появился молодой постоялец и объявил:

— Эй, любезные, принесите-ка нам с барыней пирогов и вина.

Увидев приезжих, юноша слегка смутился и с легким поклоном невнятно их поприветствовал. На вид ему было лет двадцать с небольшим. Венгерка, наброшенная на плечи поверх рубашки, указывала на его принадлежность к военному сословию. Он был невысок ростом и наружность имел довольно неприметную, но, вместе с тем, в его простом и открытом лице было что-то весьма располагающее.