— Лукас, что же нам теперь делать? — нарушила молчание Софи.

Лукас поежился. Он не знал, что ответить. Тошнота сменилась глубоким урчанием где-то в кишках, но оно ощущалось четко. Проклятие затаилось в нем, как вялотекущая инфекция. Взглянув в зеркало заднего вида, Лукас увидел за собой пустынное шоссе. Полиции нет. Вообще нет машин. Даже местные не возвращаются с ночной смены. Он почти ждал, что с небес в любую минуту вынырнет вертолет, который способен прикончить их в одну секунду. Всего одна очередь из крупнокалиберного скорострельного пулемета — и бах! Игра окончена.

— Хотел бы сказать, что у меня есть план, — выдавил наконец Лукас. — На самом деле я ни хрена не знаю, что нам делать.

В салоне джипа воцарилось угрюмое молчание.

Каждый думал...

Когда это случилось, он был у себя дома, в Санта-Монике, возился со своим мотоциклом. Из переносного телевизора в треске помех послышалось сообщение. Печально знаменитое дело о четырех полицейских, забивших насмерть черного водителя и заснятых при этом случайным любителем на видеокамеру, кончилось оправдательным вердиктом! Оправдали, мать их так!

Лукас помнил, как запустил в окно гаечным ключом.

Час спустя он отправился в Сими-Вэлли, где состоялся судебный процесс. Добравшись до здания суда, Лукас увидел огромную многонациональную толпу протестующих. Они размахивали самодельными плакатами и выкрикивали гневные слова против абсурдного вердикта. Лукас смешался с толпой и кричал вместе с другими, пока не охрип. Странное дело, но ему стало как-то спокойнее на душе — по крайней мере хоть кто-то протестовал.

В тот вечер по дороге домой Лукас, проезжая по фривею Сан-Диего, увидел крохотные оранжевые точки, расходившиеся вдоль горизонта. Так начались апокалиптические бунты, охватившие южный и центральный Лос-Анджелес, весь Торранс, Комптон и Инглвуд. И чувства, которые при этом охватили Лукаса, были странными, радостными и какими-то противоречивыми. Будто его собственный гнев на слегка завуалированный, но глубоко укоренившийся расизм этой страны взорвался неисчислимыми оранжевыми огоньками там, в Лос-Анджелесе, городе его детства. Злость нашла выражение. Гнев обрел твердость. Его детство пожирало само себя.

А потом он увидел вертолеты. Десятки их летели с востока, как наводящие ужас валькирии, снижаясь над южной и центральной частями города в смертельной пляске собственных прожекторов. И в этот страшный миг познания истины Лукас понял, что настоящая убийственная сила всегда будет с Белым Хозяином. Его братья могут вспыхнуть огнем в минуту гнева, но контроль над истинной огневой мощью всегда будет у сучьего Белого Хозяина и его верной армии штурмовиков. И Лукас по пути домой на подержанном «харлее», подставив лицо ветру, не мог удержаться от слез. Он плакал всю дорогу, и слезы высыхали на его щеках под ветром нескончаемого движения.

Как-то странно вышло так, что с тех пор Лукас непрестанно находился в движении, в дороге.

— Это Эмпория, штат Канзас?

Голос Софи прервал молчание. Мимо джипа мелькнул еще один дорожный указатель. Убрав дрожащей рукой прядь волос, упавшую ей на лицо, Софи сказала:

— Был у меня дядя, который жил в Эмпории.

— Может, он знает что-нибудь о колдовских проклятиях? — спросил Лукас, не отрываясь от дороги.

— Он умер, когда мне было двенадцать лет.

— Мои соболезнования.

Софи молча кивнула. У нее кружилась голова от принятых таблеток и нескончаемого ужаса. Она сунула руку в карман в поисках сигарет, и тут позвоночник пронзила острая боль, словно ей прижгли копчик раскаленной кочергой.