Один раз Флинт запрокинул голову – лицо от пота блестит, зубы и глаза белы, как под негритянским гримом. Голова и плечи Рисы вздрагивали, будто ей по пяткам колотили молотком. Она все твердила:

– Ыххххх… Ыххххх… Ыххххх… – и порой закрывала рот. Флинтово лицо хлопнулось вниз и заслонило от меня ее остекленевшее моргание.

Я сел на корточки.

Флинт боками шлепал ей по бокам, и ее бедра дергались.

Я сунул руку под ремень и вынул хуй; жестко проволок им по шву, что ли, и это было больно.

Флинт опять запрокинул голову, приподнялся на руках, качая жопой. Рисины ладони прыгали у него на плечах. Она цапнула воздух, она хлопнула по матрасу; а потом обхватила его за шею. Одна ее пятка вонзилась в матрас, пальцы на ноге растопырились, затем поджались, округлив темные костяшки.

Звуки она издавала такие, будто над ухом рвут фланель. Флинт кончил.

Она, я так понимаю, не кончила, или не могла, или не хотела.

Приподнимаясь над ней на руках, он уронил голову. Риса все тянула его за плечи. Он шумно перевел дух и сел на пятки.

– Ой ёпта…

Риса уронила руки себе между ног.

Я поднялся и встал позади Флинта. Риса вытянула ноги, и ее ступня скользнула по моему сапогу. Сквозь мягкую замшу она лодыжкой погладила меня по лодыжке. Флинт поднялся нетвердо, так что я его поддержал. Одной рукой он уцепился за мой локоть, другой попытался натянуть штаны и сказал:

– Валяй, выеби эту пизду. Ага! Ёпта… – Смотрел он очень ошалело и не вполне на меня.

Я расстегнул ширинку.

Риса тоже смотрела ошалело.

Когда она раскачивалась, груди катались у нее по ребрам. Чтоб вывалить агрегат, пришлось согнуть колени. Она почесала бок; потом ее рука забыла, чего хотела, и ощупала живот; Риса озирала комнату, двигая лишь сощуренными глазами. Я поставил голую ступню ей на пизду. Риса качала бедрами, пока я не надавил сильнее; а потом взялась за мою грязную лодыжку и волосами потерлась об ороговевшую подушечку. Под влажной кожей елозила лобковая кость. В волосню и мне под плюсну оттуда потекло что-то густое, как глиняный шликер. Риса открыла, и закрыла, и открыла рот, но шумно дышала носом. И глаза ее шныряли, ни на чем не фокусируясь. По скуле сбежала капля.

Я убрал ногу.

Она принялась дергать себя, двумя пальцами зарываясь внутрь, открывая и закрывая воспаленный каньон; выдохнула через рот – все ее губы слиплись и раскрылись.

(Думал ли я, стоя перед ней: на кого у меня тут стоит? На себя, на нее, на них? Нет, не думал.) Я расстегнул ремень и опустился на колени. Лицо у нее почти сложилось в улыбку, и она разбросала эту улыбку вокруг, перекатывая голову; и все дрочила. Господи боже.

Я придвинулся. Опираясь на одну руку, поймал ее ладонь и положил себе на хуй. (Ланья как-то говорила, что многие парни напрягаются, если девушка трогает их за хуй, когда они входят; а меня заводит.)

Помню, один раз я открыл глаза и увидел, как она тянет бурую шею, отворачивая голову, а потом шея сморщилась, и она ухом крепко заехала мне по уху. Она отпихивала мои штаны, чтоб не мешалась пряжка, – я не сразу сообразил. Потом она меня цапнула. Я немножко пофантазировал, как ее ем. И еще почему-то – как она отсасывает Доллару; помню, подумал, что это совсем шиза – и фантазий никаких не нужно. И тут, не разжимая хватки ног у меня на боках и рук у меня на плечах, она заорала. Громко. Перепугала меня до смерти. Ну, думаю, прощай, стояк. Но стояк со мной не попрощался – однако тут я вспомнил, что вокруг есть и другие люди. Кто-то стоял над нами; потому что я чуть лицом не тыкался ему в кроссовку. Когда Риса стала втягивать воздух обратно в грудь, чем-то влажно хлюпая во рту (который искал мои губы и наконец нашел – я постарался вылизать ей миндалины), я подумал, что сейчас кончу.