|
Но понадобилось еще полторы минуты. Иногда, если я кончаю, трахая человека, не очень-то мне интересного (или при особенно неинтересном сексе с тем, кто мне интересен), мне являются картинки (или слова), и они еще витают в голове несколько секунд, а потом мутнеют, и вспомнить их сложно, как сон; на сей раз я увидел, как держу кого-то за руку (Ланью? Рису? Денни?) и бегу меж безлистых деревьев в кружеве лунного света, а позади кто-то твердит: «…Грендаль, Грендаль, Грендаль…» – и пока я вжимался лицом в ее горячую шею, а в бедрах, груди и животе еще горело, мне казалось, это очень смешно. (Конкретно и примитивно?) Я вынырнул лицом из лунно-светлых ветвей в комнату, пропахшую дымом и скорпионами. И ухмылялся, как, сука, тигр!
Я сел, проволочив по ней цепи. Одну она прикусила, придержала зубами, и цепь врезалась мне в шею. Я тянул, пока цепь не выскользнула у нее изо рта, встал на колени и с кем-то столкнулся – с Долларом, – а тот сказал: – Эй, братуха. Неплохо, да? – Осторожно, – сказал Калифорния, втискиваясь на мое место. – Давай, а? Саламандр с галлонной бутылью нагнулся к Рисе. У него за плечом стоял Флинт. Саламандр подсунул руку ей под шею. Она уцепилась за штаны у него на колене. Я встал, а Калифорния перебрался через ее лодыжки. – Эй, Саламандр? Она ж и так уже пьяная! Ее стошнит, если будешь… – Отвали, – сказал Саламандр. – Это вода. Она пить, блядь, просила. – А. Калифорния руками провел Рисе вверх по ногам. У нее в бедре задрожало сухожилие. Калифорния нагнулся. – Ну харэ! – сказал Флинт и врезал Калифорнии по голове. – Не терпится, блядь? Дай ей попить. – Но Риса вцепилась Калифорнии в волосы, закряхтела и притянула его к себе. Флинт втянул воздух сквозь зубы и смотрел, как она пьет, пока Саламандр не опустил бутыль. По щеке у Рисы бежала вода. Риса выдохнула: – …спасибо… – Всегда пожалуйста, – глухо пробубнил Калифорния ей в промежность. Видимо, ничего смешнее Саламандр в жизни своей не слыхал. Его аж скрючило. И он водой заплескал весь пол. – Ты ее можешь в рот, – говорил Доллар Болиду. – Если хочешь, давай ты в рот, а я в пизду. Или ты в пизду, а я… Я направился к двери. На полпути понял, что еще тридцать секунд – и обосрусь. Вошел Сиам: – Она все трудится? – Праздник без конца, – сказал я и протиснулся мимо. В коридоре Харкотт растирал шрам на груди. – Народ там все развлекается? Господи боже. – Он, похоже, был недоволен. Я спросил: – Тебе-то досталось? – Ага. Раньше еще. Но они, блядь, от этого снаряда вообще не отходят! Они ж ее уморят так. – Это ты боишься, что дозреешь до добавки – а все уже закончится, – ухмыльнулся я. – Сходи глянь – может, доведешь ее до кондиции? – После чего я вошел в ванную, сдернул штаны и сел. Ягодицы заплескало водой, и на шесть секунд живот скрутило спазмом, который начался в лодыжках. Потом отпустило. Хозяйство свесилось на фаянс, такой холодный, что пришлось подобрать рукой. (Костяшкам холодно; лучше им, чем хую.) Через дверь туалета я смотрел на Харкотта – тот все стоял в коридоре. Потом зашел в комнату. «Грендальгрендальгрендальгрендальгрендальгрен…» – по-прежнему крутилось у меня в голове. Я вдруг сообразил, что плохо слушаю: цезура не на месте. Слово, что зазвучало в голове при оргазме и уже которую минуту звучало на повторе, было: «…Дальгрен…» Я подтерся куском второй полосы «Вестей Беллоны» за 22 января 1776 года. |
