И еще я рывком села в постели — как будто тяжесть могла вернуться.

Тут-то и осенило меня!

И я позвала вслух:

— Даниэль! Даниэль!

Я повторяла это имя, пока не заснула снова. И кое-как дожила до утра.

Даниэль был сильнее меня!

Сейчас мысль об этом обрадовала меня куда больше, чем лягушкин всплеск — лафонтеновского зайца.

Хотя в ту ночь, когда мы схлестнулись, никак не меньше обрадовало меня к утру осознание победы — я не поддалась ему!

Скажем так: между нами произошла боевая ничья.

Это была наша первая и последняя встреча. Потом я хотела еще раз увидеть его — но, честно говоря, побоялась. Потому что имела дело с профессионалом. Однако связь между нами держалась еще несколько дней — пока при одной мысли, имевшей отношение к той ночи, я чуть не потеряла сознание. Случилось это на подножке троллейбуса — место самое подходящее для обмороков. Я ощутила подлинный удар, причем довольно жестокий. Больше он мне за ту ночь не мстил. Думаю, что он, успокоившись, порвал ту нить, которой привязал меня, и перекрыл тот канал, через который проникал в мое подсознание — или куда там еще?

А мстил он мне за то, что я нашарила его слабую точку.

Он втайне от всего света писал стихи.

Если мужчина старше двадцати пяти пишет стихи, то это либо Пушкин, либо графоман. Поэтов-песенников я в расчет не беру, они деньги зарабатывают. Сообразив, что Даниэль имеет-таки блокнотик, куда мелким почерком заносит свои четверостишия, я предложила ему принести, показать, пообещала профессиональную консультацию и так далее. Причем исходила из того, что он не Пушкин. И дала ему это понять.

Свое предложение я сделала, сидя в его машине, а получилось это уже в третьем, чтоб не соврать, часу ночи. Ничего чистосердечного и благожелательного не было в этой литературной благотворительности — я нанесла ответный удар, не более того. Удар не очень вроде бы и сильный, но, как оказалось, чересчур меткий.

Если бы я дала ему пощечину, или заорала на него, или учинила еще какое безобразие, он был бы только доволен. С выведенной из равновесия женщиной он бы справился быстро. А я сохраняла спокойствие, причем довольно простым способом — рассеивала внимание.

Не помню, где я вычитала про этот метод сопротивления гипнозу. Он-то меня и спас — Даниэль оказался гипнотизером высокого класса.

Когда экстрасенс при большом стечении народа выводит на сцену и заставляет выкаблучиваться под Майкла Джексона дядю шестьдесят восьмого размера, это не доказывает его экстрасенсорного профессионализма. Просто на тысячу человек, набившихся в зал, всегда найдется десяток сверхвнушаемых. Пока экстрасенс проводит первые безобидные эксперименты с залом («Слушаем музыку, воображаем, что плывем по волнам, закрываем глазки и раскачиваемся, раскачиваемся, раскачиваемся…»), ассистенты определяют этих несчастных и приглашают их на сцену.

Даниэль мог бы загипнотизировать контролера в автобусе или охранника в банке.

Я знаю, что в той компании выделялась среди прочих женщин. Еще и потому, что была счастлива. Женщина, которой недавно признался в любви Избранник ее души, и выглядит как победительница, и ведет себя соответственно. Очевидно, по моей праздничной физиономии Даниэль решил, что заполучить меня просто — достаточно блеснуть в беседе. Мы сцепились и блистали оба, пока на него не накатил азарт. Как человек, который сам в приступе азарта становится неуправляемым, понимаю и сочувствую, но это еще не повод ложиться в постель…

Видимо, за последние десять лет он впервые напоролся на сопротивление.

И наблюдательность подвела его.

Мы оба — из той породы, которую больше всего возбуждает поединок, просто у меня, как у женщины, этот процесс протекает чуть медленнее. Если бы Даниэль продолжал сражение в рамках приличий, то час-полтора я бы, пожалуй, продержалась, все-таки он меня тогда сильно заинтересовал, да еще ликер «Кэроленс», да еще общее возбуждение, которое не покидало меня той осенью из-за постоянных разъездов, бурных сцен и творческих заскоков… Но после первого облома он рассвирепел и попытался меня загипнотизировать.