Всего попыток было четыре, предпоследняя и последняя — как раз в машине.

И это оказался уже не совсем гипноз.

Когда человек, которого видишь в первый (а через четыре часа мечтаешь, что и в последний!) раз в жизни, сообщает тебе такие подробности твоей биографии, которые может знать только твой теперешний любовник, да еще, заведя глаза к потолку кабины, рисует тебе портрет этого любовника — Рембрандт, блин! — с малоприятными психологическими подробностями, а потом закатывает сцену ревности к человеку, о существовании которого утром еще не подозревал… Ну, в общем, снисходительно-благожелательный пассаж о стихах был ответным ударом, и ударом заслуженным.

И все это время, все эти полтора года, я знала, что Даниэль — единственный в городе профессионал по гипнотически-потусторонней части. Только вот когда сподобилась ночных кошмаров, почему-то не сразу о нем вспомнила.

Но вспомнила же!

И принялась звать.

* * *

Когда не знаешь ни официального имени, ни фамилии, ни места работы, ни адреса, ни охотничьих угодий, то найти человека сложно. Приятели, у которых я с ним познакомилась, когда еще уехали в Германию! Я даже не была уверена, что по паспорту он Даниэль. Вся эта публика обожает брать псевдонимы.

В общем, лови черную кошку в абсолютно темной комнате, все больше подозревая, что ее там, скорее всего, нет.

Я вытащила все научные пособия по черной магии — если от них не было ни малейшей пользы в одном деле, то, может, они помогут в совершенно другом деле? Призывы на дым полуночной свечи, на встречный ветер и на тому подобные поэтические образы немедленного результата не принесли.

Дурная голова ногам покоя не дает — я отправилась слоняться по тем местам, где мы ночью странствовали на машине, здраво рассудив, что если он планировал уложить меня в постель, то это и должна была быть постель — а, значит, мы вертелись где-то неподалеку от его дома.

Я тупо обходила квартал за кварталом, поражаясь количеству новых магазинов и повторяя про себя:

— Даниэль, будь ты неладен, куда же ты подевался, объявись, Даниэль!

Озарение настало возле некой подворотни — я вспомнила, как смотрела вдаль и видела псевдоготический шпиль церкви в створе длинной, узкой и прямой, словно пробитой пушечным ядром, улицы, так что шпиль стал продолжением этой улицы, устремленным в ночное небо — светлое ночное небо над большим городом, почему и оказался виден, а, может, я просто помнила, что именно отсюда он кажется продолжением, отметив это каким-нибудь солнечным днем, кто меня разберет…

Я с большим сомнением посмотрела на подворотню — если машина и стояла возле нее, то проверить это сейчас я все равно не могла.

Мы сидели рядом, повернувшись друг к другу, и он, начав речь вполне логически, свел ее на перечисление каких-то чисел, и если следить за ними, числами, и пытаться понять, почему одно вытекает из другого, то как раз и очнешься неизвестно в чьей постели! Обнаружив, что мозги мои уже плавают в тумане без руля и без ветрил, я стала носками туфель выбивать ритм, что-то испанское, кастаньетное, и раздвоила внимание, и высвободилась. Даниэль вдруг замолчал, а я откинулась на спинку сиденья, увидела церковь вдали, увидела налетающие оттуда фары машин, и, возможно, увидела справа от себя темную расщелину среди домов.