Это был третий по счету прокол Даниэля, а четвертый состоялся уже неподалеку от моего дома, куда он меня подвез не из джентльменства, а желая совершить последнюю безнадежную попытку.

Недолго думая, вошла я в эту подворотню, благо на стене была вывеска магазина «Second hand» со стрелкой во двор, а время еще вполне торговое.

Но там, во дворе, оказалось, что вход в магазин занесен снегом. Лавочку прикрыли, а вывеску снять забыли.

Я прошла дальше — и вдруг вспомнила этот двор. Когда-то я попадала сюда с другой улицы, кто-то приводил меня сюда — и я, по природной пылкой любви к проходным дворам, отправилась искать тот путь, примерно представляя, где должна быть параллельная улица.

Я вошла в низкую дверь, спустилась по двум ступенькам, поднялась по двенадцати и оказалась в закутке под большой лестницей. Пройдя мимо лестницы, я встала посреди парадного и обернулась.

На лестничную площадку выходили три двери. Средняя была распахнута. В дверном проеме стоял Даниэль.

Я снизу и из полумрака видела лишь силуэт — а как узнала этого человека, объяснить не могу.

Ну что же, я сама искала его, он мне нужен, ради него я тут шатаюсь по темным подворотням, рискуя утонуть в сугробе, так что без всякого стеснения следует подняться, поздороваться и войти в квартиру.

Он пропустил меня в комнату.

Ничего особенного — стенка книг, компьютер в углу, журнальный столик. Раскладной диван под клетчатым пледом — дождался-таки меня! Высокий потолок, высокие окна… что еще?.. Ну, комната в коммуналке, не более того. Большая — дом-то старый, почтенный. Видимо, светлая. Да не жить же мне в ней, в самом деле!

— Кофе? — совершенно спокойно спросил Даниэль.

— Если можно.

Как и многим одиноким мужчинам, кухня ему была не очень-то нужна. Кофеварку он держал на журнальном столике, тостер — на книжной полке, низкому холодильнику в якобы деревянной шкуре, видно, не нашлось места на общей кухне, и Даниэль приспособил его как постамент для музыкального центра.

Он молча выставил две чашки с горячим кофе и тарелку с печеньем.

Вопросов он не задавал.

Я уже поняла, что никто и никогда не приводил меня в этот двор, неоткуда было мне знать, что он проходной, и так далее. Очевидно, Даниэль уже понял, что погнало меня на поиски. Но молчал, ожидая, пока сама расколюсь.

А я колоться не стала. Я молча пила кофе.

Он сидел напротив, положив локти на низкий столик, колени торчали где-то на уровне плеч — этакая лягушка, и пасть лягушачья, от уха до уха, хотя губы сомкнуты. Смешно — на узком и худом, совершенно бесцветном лице — такая решительная прорезь, как будто тесаком рубанули, был у моей бабки подходящий тяжелый тесачок, употребляемый для кухонных дел… Вот им бы…

— Бодливой корове Бог рог не дает, — заметил Даниэль. — Ну что же, если вы не боитесь поперхнуться кофе, то приступим. Сверим наши часы…

— У меня нет часов, — призналась я.

— Я не о часах, — отвечал он. — Ну, значит, мы имеем дело с женщиной примерно своего возраста, но несколько себя крупнее, с волосами темными и прямыми, имеющими прилизанный вид, с широким лицом, которое когда-то было пикантной круглой мордочкой. Фигура этой женщины настоятельно требует жилетов, балахонов, прочего камуфляжа. От этой женщины пахнет модными тридцать лет назад польскими духами, которые в киосках продаются дешевле доллара. Когда-то они считались престижными — в те очаровательные времена, когда французские духи мы имели только в переводных детективах.

— Спасибо, — я подняла руку в жесте, означающем «хватит». — Все это я знаю и сама. А вы узнали это от меня.

— Да, это я сейчас узнал от вас, потому что вы сами любезно предложили мне портрет этой женщины, — согласился он.