Похоже, он не ложился.

А комната действительно оказалась очень светлой.

— Доброе утро, — сказала я. — Давайте я хоть бутерброды изготовлю.

— Готовьте, — позволил он. — После завтрака я провожу вас до дверей. Вы пойдете в церковь, купите свечек на все деньги, сколько есть в кошельке, оставив себе только на дорогу домой. Поставьте к любым образам. И постарайтесь пробыть там, в церкви, подольше. Не меньше двух часов.

Он замолчал.

— А потом?

— Потом погуляйте по городу и — домой.

— А?..

— Я сам появлюсь. Я же знаю ваш адрес и телефон.

С тем я и ушла.

В церкви по утреннему времени народу было немного. Я изучила всю религиозную литературу, которая была выставлена в скромной витринке, купила пять десятков свечек и пошла вдоль образов, пытаясь настроиться на общение с ними. Один из самых любимых был святитель Пантелеймон — древней византийской красоты юноша, похожий на коротко стриженую, кудрявую, черноволосую девушку. Николаев-угодников в храме было четыре, и один из них считался чудотворным. Перед ним горело столько свечей, что я из чувства протеста не присоединилась к общему хору, а отыскала остальные три образа, перед которыми в больших круглых подсвечниках вообще ни огонька не горело.

Восстановив таким манером справедливость, я вернулась к Спасу Нерукотворному, который был у самого входа. Беседу с этим образом я обычно оставляла напоследок. Он как бы провожал меня из храма в мир.

Зажгла последнюю оставшуюся свечку, капнула воску в держатель, утвердила ее — и тут огонек затрепетал, забился в отчаянии.

Я было подумала на сквозняк — да только все прочие свечи в подсвечнике вели себя спокойно, я бы сказала — сдержанно.

Мой огонек откровенно буянил — не гас, но и гореть толком не собирался. Я окружила его ладонями в надежде, что есть какая-то снайперски нацеленная струйка воздуха, и я оберегу огонек, все-таки гаснущая перед образом свеча — дурная примета. Я хотела дать ему успокоиться, но он, как бы сознательно не желая прикасаться к ладоням, взмыл вверх, вытянулся в желтую нить, испустил тонкий дым и задрожал.

Тревога!

Не перекрестив лба, я выбежала из церкви.

Два часа еще не прошли, да и не велел мне Даниэль возвращаться, однако я направилась к его дому. Транспорт в этой части города ходил по трем длинным и параллельным друг другу улицам, а между самими этими улицами сообщения не было вовсе. Чтобы попасть к Даниэлю, я должна была или ехать троллейбусом с двумя пересадками к вокзалу, а оттуда — целую вечность трамваем, либо пешком прошагать не более не менее как шестнадцать кварталов.

Я прибыла к его дому запыхавшись (квартал шла, квартал бежала) и вовремя — одновременно с пожарной машиной. На улице собралась толпа, и неудивительно — из двух разбитых окон второго этажа валил дым.

Если честно, то пожарные явились на пару минут раньше меня, их машина с воем обогнала меня квартала за полтора до Даниэля, только я и представить не могла, что это мчатся спасать именно его.

В дом, разумеется, никого не впускали. С улицы. И я, опять-таки бегом обогнув квартал, забралась в парадное со двора.

Пока я носилась по закоулкам, прибыла и скорая помощь. Мне навстречу по лестнице вывели Даниэля. Он шел сам, отпихивая санитара, но покачивался, а сзади суетилась докторша и грозила ему обмороком, потому что он надышался черт знает чего.

Даниэль увидел меня и встал, держась рукой за стену.

— Я убил его… — произнес Даниэль.

Санитар вовремя подставил объятия.

Я так и осталась стоять посреди парадного, слушая и не слыша, как орудуют в квартире пожарные.

* * *

Убил?!.

Убил.