— Не хотите ничего предпринимать, — заметил он. — А зря.

— А как — за тридевять земель? Допустим, я узнаю, где она взяла деньги. Что мне это даст?

— Вам — ничего…

Он уже продумывал что-то, заставляющее его усмехаться собственным мыслям.

И он был спокоен. Он не выделывался передо мной. Не щеголял способностями. Они имелись, они действовали — и точка.

— Хорошо, — сказала я. — У меня нет при себе того телефонного номера, по которому я могу получить информацию. Я поеду домой, выну его из машины, позвоню…

— Не надо. Вы сами его записали?

— Да.

Тут же я увидела перед собой клавиатуру компьютера и свои пальцы, выстучавшие семь ударов по цифрам.

Даниэль уверенно назвал номер.

Я вздохнула.

— Как насчет того, чтобы переночевать здесь? — спросил он.

— Это было бы идеально!

Наверно, я ответила слишком быстро. Так должен отвечать измученный пациент врачу, который меланхолически спрашивает, как насчет того, чтобы принять замечательное безотказное лекарство.

— Хорошо. Вы примете снотворное. А насчет оплаты моих услуг поговорим утром.

— Я платежеспособна.

— Да. Доллары спрятаны в кукле-грелке, которая стоит на кухне там, где чайная посуда. Кукла в кокошнике и сарафане, а доллары между сарафаном и стеганой подкладкой.

— Совершенно верно, — согласилась я. Очевидно, мое подсознание сейчас выудило из закромов картинку с куклой, потому что никаким пресловутым внутренним взором я ее не приметила.

— Доллары мне ни к чему.

Он усмехнулся.

Ему таки нужен был реванш за ту ночь! Вот почему он был так спокоен — знал, что теперь я никуда не денусь.

А мне нужно было избавиться от кошмара.

Тогда я не могла быть с ним потому, что любила другого человека. Он преподнес мне такие подробности этой любви, что его расстрелять было мало. Теперь же между мной и любимым встало нечто сильнее меня. Меня отпихивали от Избранника, как в свалке у магазинных дверей. На него положили глаз — и прикормили его, как уличного кота! Тут тоже дело было нечисто, — но ему она, я полагаю, все же не вредила — он был ей нужен здоровый и дееспособный.

Когда человека загнали в угол, он не должен пытаться спасти решительно всю свою собственность… Чем-то приходится жертвовать. Не психикой же! Ладно, если Даниэль считает мою близость валютой, тем лучше для меня. Я убью двух зайцев — сохраню доллары и избавлюсь от своей верности!

Тут Даниэль рассмеялся.

— Не сейчас! Потом. Я сам скажу когда.

— Когда угодно. Я своему слову хозяйка.

— Поэтому я и помогу вам.

Мы оделись, съездили ко мне за всем необходимым и вернулись к нему. Он уложил меня на своем диване, а сам остался бодрствовать за книгой.

Что было, пока я спала, не знаю.

— Тебе нечего тут делать, — говорила прекрасная мерзавка в серо-лиловых одеяниях и со свежей парикмахерской укладкой, и говорила с улыбкой кинозвезды, играющей нежную мать над колыбелью. — Я здесь хозяйка! Зачем ты приехала? Он — мой, он всегда любил меня. Убирайся, убирайся! Убирайся!..

Я не могла пошевельнуться, и хуже того — что-то вцепилось в меня и потащило вниз, сквозь пол, в преисподнюю.

Я завопила — а голос во мне умер! Остался один разверстый рот — и ее лицо.

Потом я оказалась на морском берегу, лежала на дюне и просто дышала.

— Кофе? — спросил Даниэль.

Похоже, он не ложился.

А комната действительно оказалась очень светлой.