Что же касается Пита, то, проснувшись с похмелья, он пошел перед работой в душ, а запах Шиммер, вернее, девушки по имени Люси, был еще при нем. Этот запах преследовал Пита и воспламенял чувства, заставляя твердеть его пенис, пока он ждал архитектора, обещавшего приехать и принять работу. Богатеи клиенты заказали розовые стены из каталога 1950 года, который, будь они неладны, где-то откопали. Он вдруг поймал себя на мысли, что такого же нежного оттенка была кожа за ушком у Люси, и захотел это проверить. Ему нужно было увидеться с ней снова. А он, как назло, не взял номер ее телефона. Она испарилась в ночи. Тогда он подумал, не записал ли ее номер Дэйв, и позвонил брату.

— Ну, та вчерашняя пташка, — сказал Пит.

— Которая из них? — спросил Дэйв. — Их там было две.

— Моя, — пояснил Пит. — Та, которая медсестра. — При одном только упоминании о ней он как будто почувствовал ее рядом.

— Так она и моя была тоже, — уточнил Дэйв.

В ответ Пит попросил никогда больше не упоминать об этом, если ему дорога жизнь, и пылкость и решительность его тона несказанно озадачили брата.

Да тут и было чему удивляться — подумаешь, переспали с девками одну ночку! Только вот теперь у настоящей любви возникли преграды. Да и как же иначе? Ведь начиналось-то все с вранья! Шиммер была не медсестрой, а нейрохирургом. Если бы она сразу сказала Питу правду, то он, возможно, как-то свыкся бы с этой мыслью, но она этого не сделала. Скрыла от Пита свою истинную профессию, а стало быть, и заработок, погрязнув во вранье, как другие женщины, которые прячут паспорт, чтобы утаить свой возраст, срезают с одежды ярлычки с шестнадцатым размером или прячут вставную челюсть там, где дамам положено хранить тайные любовные письма.

Впрочем, когда он разыскал ее и они начали встречаться, Шиммер как-то в баре попыталась сказать ему правду:

— Вообще-то я не медсестра, а хирург.

— Какого хрена ты хочешь мне доказать? — рассмеялся он. — Что ты умнее меня? Это мы уже знаем. Зато я могу оштукатурить стену, а ты нет.

Логическая цепочка из двух отдельных мыслей была столь большой редкостью для Пита, что Шиммер отнеслась к ней со всей серьезностью и восприняла как предостережение. Она не стала говорить, что ее профессия тоже требует высочайшей сноровки и навыков. Любовь и правда никак не уживались, и ей пришлось согласиться с этим фактом. Она не хотела терять Пита. Привыкла к его телу, как наркоман привыкает к игле.

Шиммер сделала еще одну попытку, когда он переехал жить к ней.

— Я наврала тебе, — сообщила она как-то утром, лежа после секса в приятной истоме и оттягивая время, когда придется вставать и идти на работу.

— А я знаю, — ответил он, чем вызвал у нее несказанное облегчение.

Но, оказывается, он заметил только буковку Ш вместо Л в инициалах на счетах за коммунальные услуги. Тогда она призналась, что ее зовут не Люси, а Шиммер. Он заметил, что у нее, должно быть, маленько чокнутые родители — хотя и это он знал (она уже рассказывала ему о своем детстве, и он тогда посочувствовал ей, а Шиммер даже всплакнула от смешанного чувства благодарности и жалости к себе). Теперь же Пит тоже утешил ее: мол, имя Люси ему не очень-то нравилось, было простецкое, и он будет называть ее Шимми. Правда, теперь на операциях, копаясь в мозгу пациентов, она почему-то чувствовала себя не так уверенно, как раньше. Ее прежнее имя не давало поводов для сомнений — не то что уменьшительное Шимми. Зато как оно ей нравилось! Ей нравилось быть Шимми, молоденькой операционной сестрой, ждущей инструкций и приказаний.