|
И пронзительно вскрикнул от боли: - Жжется! - он отпрянул, отчаянно натирая глаза руками. Подбежал Милон и поднес тряпицу, которую Манефон, стиснув зубы, прижал к лицу, Найл согнулся и, черпнув, тоже плеснул себе в глаза. Не стерпев, он вскрикнул: вода была соленой от минералов и жгла, будто кислота. Несколько капель стекло в рот - тьфу, горечь! Доггинз сунул Манефону бутыль, где еще оставалось на четверть вина. - На-ка вот, хлебни, - Манефон мотнул головой и оттолкнул посудину; ему, очевидно, было не до этого. Симеон опустился возле слепого на колени и взял его за запястье. - А ну, дай взглянуть. Манефон понемногу унялся и поднял лицо, все еще страдальчески постанывая. Симеон, бормоча что-то утешительное, возложил пальцы на распухшую щеку Манефона и осторожно, бережно оттянул нижнее веко. Манефон неожиданно замер. Лицо у него неузнаваемо переменилось. - Я... я тебя вижу! С видимым усилием он открыл оба глаза и вперился в Симеона. И тут он захохотал - громово, безудержно, стирая бегущие по щекам слезы. Изо всех сил расширив веки, он оглядывался вокруг себя. - Я снова, снова могу видеть! Манефон вскочил на ноги, облапил Найла и стиснул так, что тот аж поперхнулся. Жесткая борода царапала Найлу ухо.- Все как ты говорил, так и вышло! - Ты отчетливо нас различаешь? - осведомился Симеон. Манефон крупно моргнул. - Не сказать чтобы очень. Но я вижу, вижу! - он вновь огляделся с восторгом и изумлением. Милон посматривал на Найла с благоговейным ужасом. - Как у тебя это получилось? Какое-то волшебство? Найл пожал плечами. - Да что ты. Видимо, вода. Она, должно быть, вывела отраву. Но взгляд Милона красноречиво говорил: давай, мол, не скромничай. Теперь Манефон принял бутыль и выпил вино без остатка, не отрываясь. После этого вес снова сели и закончили еду. Головы плыли от восторга, происшедшее казалось добрым знамением. У Найла было любопытное ощущение, будто это он сам прозрел и любой предмет сейчас он озирал с восторженным изумлением; оттого, видимо, что у него с Манефоном установилось некое сопереживание. Вышли в приподнятом настроении. Земля под ногами вновь стала твердой, море заметно приблизилось; так идти - к вечеру, глядишь, можно оказаться и на месте. В очередной раз шли через равнину, поросшую песколюбом и низкими кустами, из которых многие были усеяны яркими ягодами (последние огибали загодя). Слева местность постепенно снижалась к реке, петляющей теперь к морю через плоские болота. Послеполуденной порой с западных холмов нагрянул ливень. Ветер неожиданно переменился, низко над головой, словно наступающее войско двинулись сонмы черных туч, и через несколько минут вокруг ничего уже не было видно, кроме пелены дождя. Сполохам молний вторили обильные раскаты грома, а земля под яростным напором хлещущих струй превращалась в слякоть. Останавливаться не было смысла. Кусты прибежища не давали, а земля под ногами превратилась в сущий поток, стекающий по склону в сторону реки. |
