|
– Как хочешь, – магистр Хемиль согласно наклонил голову. – Я не буду тебе больше мешать. До рассвета еще около двух часов. Поспи. Если ты собираешься завтра скакать целый день, тебе пригодятся силы. И не беспокойся о порождениях огней Дома. Помни: не их тебе надо бояться. – Спасибо, – сказал Ройне, решив в этот раз оставить сомнения невысказанными. Морок это или настоящий магистр Хемиль – он явно беспокоился о нем. Пожалуй, единственный из всех братьев. Жаль только, отблагодарить его нечем, а после уже и не будет возможности… Ройне провожал его взглядом и подумал, что, возможно, лучшей благодарностью для старика было бы, если он последовал его совету. Он даже чуть было не бросился за ним вдогонку, чтобы попросить показать выход, но тут же укорил себя за глупый порыв. Мороков бояться не надо. Людей он и так не боится. А если он сбежит отсюда тайно, как преступник, он сам себя уважать перестанет – к чему ему тогда будет новая жизнь? И успокоенный этой мыслью, Ройне снова сел на пол, а затем, решив все-таки последовать самому последнему совету магистра Хемиля, и вовсе лег. Проснулся он от того, что кто-то очень осторожно заправил прядку, упавшую ему на глаза, за ухо. Он поднял голову и с удивлением увидел склонившуюся над ним Мать. И в первый момент он почему-то испытал удивление, потому что уже много-много лет мать не будила его. И лишь в следующий миг он вспомнил, что Мать Юма не делала этого никогда, а от настоящей своей матери он ушел сам. Слишком давно. – Простите… – сказал он, приподнимаясь на руках, и прокашлялся, чтобы голос не хрипел. – Я долго проспал? – Солнце позолотило вершины гор, – ответила Мать Юма, поднимаясь. – И я пришла за окончательным ответом. Ройне встал, отряхнул и расправил помятую одежду. – Мой ответ не изменился, – сказал он, украдкой оглядываясь. Он спал у той же стены, где и ложился, поднятая Белым братом тренога стояла, где он ее и поставил, а перевернутая огненная чаша так и валялась в углу. Но догоревшие свечи оказались заменены на новые. И факелы и чаши тоже кто-то обновил. Так что же из произошедшего этой ночью было сном или мороком? А что нет? – Я по-прежнему прошу милости снять с меня плащ. Мать Юма кивнула. Видимо, она посчитала необязательным и дальше изображать печаль, и Ройне был ей благодарен за это. Он все равно не верил, что она может любить одного из сотен своих неродных сыновей больше, чем любила его родная мать… « Надо будет ее найти, если она жива, и попросить прощения…» Больше, чем его любит та, ради кого он все это делает. – Силы моего Дома не сильно мучили тебя, – сказала она, направляясь к центральному алтарю и жестом приглашая Ройне следовать за собой. – Иных они сводили с ума, так что я поутру находила здесь лишь жалкое подобие человека со смутными остатками разума. Иных сразу отпускали, словно решали, что этот человек им больше тут не нужен. А иным просто показывали что-то такое, отчего люди сами решали остаться. Я не стану спрашивать, что было с тобой. Мне нужно лишь знать твое окончательное решение. Она остановилась у алтаря и развернулась к Ройне, который опустился перед ней на колени. – Я прошу снять с меня плащ и освободить от клятвы, – произнес он. – Освобождаю, – сказала Мать Юма, дернув за завязки его плаща. Тяжелая черная ткань словно вода стекла с его плеч на пол. – Спасибо, – он низко склонил голову. |
