Убрать Поластро распорядился доктор Харолд В. Смит в призрачной надежде, что это заставит других отказаться от службы заказных убийств, о которой Смит узнал от Римо. Замысел состоял в том, чтобы сделать бессмысленным убийство свидетеля ради того, чтобы избежать тюрьмы, так как в итоге появлялась более серьезная угроза – быть размазанным по стене собственной гостиной. Вообще то Смит не надеялся, что система сработает, но попробовать все же стоило.

Тем временем Римо с Чиуном прибыли в Чикаго, прихватив с собой только три из четырнадцати сундуков, обычно сопровождавших Чиуна в путешествиях. Предполагалось, что в Чикаго они пробудут недолго, однако Чиун подметил, что планы Римо порой дают сбои.

– Ты хочешь сказать, что меня преследуют неудачи?

– Нет. Порой события оказываются сильнее людей. Когда из за трудностей меняют направление мыслей и действий, то поступают опрометчиво. Вот это и есть неудача.

– Что то я не совсем понимаю, папочка, – отозвался Римо, приготовившийся выслушать очередную нотацию из серии «А что я говорил, сынок?» после гибели Кауфманна: ведь Чиун предупреждал, что спасти свидетеля не удастся. – Разве в расположении воинской части ты не отчитывал меня за то, что я все время повторяю одну и ту же ошибку? Помнишь сказочку про рис, дырявый забор и дохлого пса?

– Ты никогда меня не слушаешь. Я отчитывал тебя не за это. Я пытался объяснить тебе, что этот человек – не жилец. Я вовсе не имел в виду, что тебе следует измениться. Если крестьянин десять лет подряд выращивает рис и однажды урожай оказывается плохим, разве это означает, что ему следует перестать сажать рис?

– Он должен разобраться, почему случился недород, – сказал Римо.

– Это было бы хорошо, но вовсе не обязательно, – возразил Чиун. – Он должен продолжать сажать рис тем же способом, который позволял столько лет выращивать хороший урожай.

– Ошибаешься, – заупрямился Римо. – Важно понять, в чем был допущен промах.

– Как хочешь, – неожиданно уступил Чиун.

– И еще одно, – сказал Римо. – Почему сегодня ты не брюзжишь, как обычно?

– Не брюзжу? – удивился Чиун. – Если не ошибаюсь, это слово означает упрекать, высмеивать, предаваться бесконечной унизительной болтовне?

– Совершенно верно, – подтвердил Римо, наблюдая, как дюжий таксист запихивает сундуки Чиуна в багажное отделение и в багажник на крыше. Чикагский воздух был так насыщен сажей, что, казалось, его можно раскладывать по тарелкам. Один из недостатков интенсивного пользования органами чувств заключался в том, что в таком воздухе нужда в них попросту пропадала. Дыша чикагским воздухом, можно было отказаться от еды.

– Так ты говоришь, что я брюзжу? – не отставал Чиун.

– Ну, да. Иногда.

– Брюзжу?

– Да.

– Брюзжу!..

– Да.

– Это я то, взявший огрызок свиного уха, вознесший его на высоты, где не бывало ни одно свиное рыло, наделивший его силой и чувствами, о которых даже не подозревали его сородичи! И после этого я – брюзга. Я неистово прославляю его, а он спешит выложить наши тайны шарлатану, несущему чушь об умственных волнах и дыхании. Я дарую ему мудрость, а он пренебрегает ею! Я лелею его, я окружаю его любовью, а он, источая гнилостный дух, жалуется, что я брюзжу. Я, видите ли, брюзга!

– Ты сказал что то про любовь, папочка?

– Я лишь воспользовался лживым языком белых.