Огромное войско распугало всю живность в округе, волки, и те ушли. Птицы стали пуганые, и их совсем немного, деревни сожжены, в лес не сунуться… Уходившие для добычи пищи юртаджи редко возвращались с чем-то существенным, если вообще возвращались. В войске начались раздоры из-за каждой горсти найденного овса. Это приводило к стычкам между воинами и даже между сотнями, а в монгольском войске закон жесток – любая стычка каралась наказанием, и наказание они знали одно – смерть. Уловив такое дело, мы принялись подкидывать голодным татарам еду так, чтобы из-за нее началась свара. В конце концов, убивать врага можно даже и не расходуя стрел. Нужно просто сделать кого-то виноватым, они сами убьют.

В результате иногда мы даже ничего особенного не предпринимали, просто бесшумно выбивали охрану, а на следующий день находили в лесу казненный десяток, а если везло, то и больше воинов. А что, мне понравилось уничтожать татар их же собственными руками.

А когда стали применять еще и маскировочную одежду, вернее, что-то вроде плащей, накинутых поверх доспехов, стало еще эффектнее. Честно говоря, этакое привидение с железной маской вместо лица, появлявшееся в темноте из леса, могло напугать кого угодно. А если добавить непонятные вопли вроде «Йе-ха-а!» или индейского боевого клича, эффект получался убийственный, охрана пускалась наутек раньше, чем ее успевали побить стрелами. Если это удавалось сделать, мы просто разоряли весь лагерь, главное, разгоняли по лесу лошадей или били их и уходили, не вступая в бой с очухавшимися.

Еще помогали перетяжки поперек дороги. Местные мужики придумали такую хитрость – они закрепляли прочную веревку одним концом наглухо к толстому дереву, а другой оставляли свободным, но прикрепленным к тяжеленному противовесу, выбить опору из-под которого было довольно просто. Веревка спокойно лежала в снегу где-нибудь на лесной дороге, а в кустах наготове с кувалдой в руках стояла пара местных умельцев. Наши всадники налетали на татар, провоцировали их на ответный удар и уходили. Пропустив своих над спокойно зарытой веревкой, мужики быстро выбивали подпор, и противовес мгновенно натягивал веревку поперек дороги. Свалившихся добивали стрелами, если их оказывалось слишком много, торопились уйти, чтобы не погибнуть самим, а если поменьше, то преследователи находили свою смерть в русском лесу.

Получалась интересная картина – мы побили гораздо больше врагов именно партизанскими действиями, чем в открытых боях, зато у самих потери оказались минимальными. Все же Россия всегда была сильна партизанами!

Бату-хану донесли, что в округе снова появились урусы, причем это не жители, ушедшие в леса из сожженных деревень, а конная дружина, и довольно сильная. Откуда здесь дружина? Однако самым неприятным было сообщение не о самой дружине, а о том, кто во главе. Хан снова услышал имя… эмира Урмана.

Бату изумленно уставился на главу разведки, произнесшего это имя:

– Кто?!

– Эмир Урман, хан.

– Ты глуп, голову эмира принесли мне на острие копья давным-давно!

– Это не люди, хан… Это восставшие мертвецы.

– Что?!

У Батыя, кажется, даже вши на теле замерли от ужаса.

– У них железные лица. Но это воины эмира Урмана.

– Что за железные лица?

– Бог Сульдэ, дав урусам новые тела, заменил лица на железные, и голоса тоже стали железными.

Хан распорядился немедленно вызвать Субедея. Если только в войске пойдут слухи, что мертвецы урусов встают и снова идут в бой, боевой дух не удастся поддержать никакими казнями или обещаниями большой добычи.

Монголы чувствовали себя на земле урусов с каждым днем все неувереннее и хуже, уже не радовала богатая добыча первых недель. Урусы в каждом городе отчаянно сопротивлялись, целыми деревнями уходили в лес, сжигая свои дома и припасы, войску откровенно угрожал голод, начался падеж обессиленных лошадей, а гибель обоих лошадей равносильна гибели самого хозяина, куда деваться среди снегов и морозов монголу без коня? Он переставал быть воином, плетясь в обозе вместе с женщинами.