Весь вечер гости то и дело играли во всевозможные игры. Ансамбль аккомпанировал игре в музыкальные стулья, но вынужден был умолкнуть, когда сломали два стула из столовой. Особенно разошлась третья дочь, вместо стульев садившаяся к мужчинам на колени. Отец сидел молча и осуждающе глядел на происходящее.

Постепенно он все больше замыкался в себе. В окружении дочерей, их мужей и элегантных, эрудированных, речистых друзей отец, казалось, начал осознавать, что он всего лишь старый приживал в их доме, поедающий их жареного ягненка и усложняющий им жизнь. Дочери почти слышали, о чем он думает. Когда-то он заплатил стоматологу, чтобы его девочкам выпрямили зубы, а в дорогих школах избавили от доминиканского акцента, но теперь отец больше ничего для них не значил. Каждый из присутствующих в этой комнате его переживет, даже придурковатые музыканты из ансамбля, похожие на мальчишек, – подумать только, они пробавляются, исполняя песенки на днях рождения! Разве они когда-нибудь смогут достаточно заработать, чтобы покупать своим дочерям нарядную одежду и отправлять их в Европу на лето? Неужели в мире не осталось нормальных мужчин? Все его зятья до единого – просто дети, это он понимал. Даже Отто, знаменитый ученый, всего лишь школьник с карандашиком, занятый делением в столбик. Новоиспеченного зятя он даже жалел: видел, что его волевая вторая дочка сломает ему хребет. Уже сейчас он делает ей массаж спины и бегает за сигаретами посреди ночи. Зато о дочерях можно не беспокоиться. Как, впрочем, и о жене. Миловидная и стройная, как девушка, она сидела, застенчиво улыбаясь, когда ей посвящали песню. Он отвел ей восемь, от силы девять месяцев вдовства: потом она найдет кого-то, с кем состарится на полученную после его смерти страховку.

Третья дочь придумала игру, способную расшевелить отца. Взяв одну из мягких детских пеленок, она завязала ему глаза и подвела к стулу в центре комнаты. Женщины зааплодировали. Мужчины сели. Отец притворился, будто не понимает, что они затевают.

– Мами, как играть в эту игру?

– Разбирайся сам, папочка, – со смехом сказала мать. Она единственная из всей семьи называла его американским именем.

– Готов, папи? – спросила старшая.

– Я идеально готов, – с сильным акцентом ответил он.

– Ладно, тогда угадай, кто это, – сказала старшая. Она всегда была заводилой – так уж повелось у них в семье.

Отец кивнул, вскинув брови. Он взволнованно и слегка испуганно ухватился за сиденье, будто мальчишка в ожидании сложного вопроса, ответ на который ему известен.

Старшая дочь взмахом руки подозвала третью, и та на цыпочках прошла мимо окруживших старика женщин, по-дочернему чмокнув его в щеку.

– Кто это был, папи? – спросила старшая.

Он захихикал от удовольствия и не сразу смог подобрать слова. Слишком много выпил.

– Это была мами, – застенчиво пробормотал он.

– Нет! Неправильно! – хором воскликнули женщины.

– Карла? – назвал он имя старшей, перечисляя своих девочек по старшинству.

– Неправильно! – снова закричали вокруг.

– Сэнди? Йойо?

– Угадал, – ответила третья дочь.

Женщины захлопали, кое-кто сложился пополам от хохота.