– Ага, – сказала вторая дочь. – Я могу в это поверить.

– Какие мы враждебные, – парировала Карла. Муж прошептал что-то ей на ухо. Оба рассмеялись.

– Дайте мне закончить, – попросила мать, предчувствуя ссору.

Младшая дочь встала и подлила всем вина. Третья дочь перевернула свой бокал вверх ножкой и без особого воодушевления захихикала, когда отец специально для нее снова раздул щеки. Ее собственные щеки побледнели, а веки стали тяжелыми; она подперла голову рукой. Однако мать была слишком поглощена рассказом, чтобы просить ее убрать локоть со стола.

– Я сказала вашей сестре: «Или белые кеды, или никаких!» Тогда наша Карла разъярилась, швырнула их через всю комнату и завопила: «Красные кеды, красные кеды!»

Четыре девочки заерзали на стульях: им не терпелось добраться до конца истории. Муж Карлы ласково погладил ее плечо, словно ласкал грудь.

Мать торопливо закончила:

– Так вот, приходит ваш отец, избаловавший вас всех до безобразия. – Отец улыбнулся со своего места во главе стола. – Спасает кеды и тайком шепчет Карлите, что она получит свои ненаглядные красные кеды, раз ей так хочется. А потом я нахожу их на полу в ванной: эти двое перекрасили кеды моим красным лаком для ногтей!

– За мами, – смущенно произнес отец, поднимая свой бокал. – И за красные кеды, – добавил он.

Комната загудела от смеха. Дочери подняли бокалы.

– За красные кеды.

– Классика, – сказал психоаналитик, подмигнув жене.

– Не какие-нибудь, а красные, – добавила Карла с нажимом на последнее слово и покачала головой.

– Господи Иисусе! – застонала вторая дочь.

– Господь усмотрит, – изрекла мать.

– Красные кеды, – повторил отец, пытаясь вызвать новый приступ смеха. Но все уже устали, а третья дочь даже заявила, что ее сейчас вырвет.

Йоланда, третья из четырех дочерей, стала школьной учительницей, хотя и не специально. Первые несколько лет после магистратуры она указывала себя в опросниках и налоговых декларациях как поэтессу, а позже – как «писательницу/учительницу». Наконец, осознав, что за много лет ничего толком не написала, она объявила семье, что уходит из поэзии.

Втайне мать была разочарована, поскольку всегда мечтала, чтобы Йо прославилась. Ее история о третьей дочери лишилась прелестной пророческой концовки: «И она, разумеется, стала поэтессой». Тем не менее мать попыталась убедить дочь, что лучше быть счастливой и неизвестной, чем знаменитой и несчастной. Как и во времена своего детства, когда мать заверяла ее, что белый цвет лучше розового, Йоланда не слишком ей верила.

Прежде мать ходила на ее поэтические чтения и сидела в первом ряду, подскакивая с бурными рукоплесканиями после каждого стихотворения. Йоланде было так неловко, что она пыталась скрыть эти встречи от матери, но та всегда каким-то образом о них узнавала и занимала обычное место в середине первого ряда.