Она села в изножье кровати. Йойо встала перед ними, загородив солдат, высаживающихся с вертолетов среди заглушенной стрельбы и взрывов. Несколько недель назад эта сцена разворачивалась на берегах Доминиканской Республики. Теперь они спасали джунгли Юго-Восточной Азии. Мать кивком велела ей начинать.

Йойо не нуждалась в ободрении. Она, как сказала бы ее мать, взялась за рукава и, не поднимая взгляда, прочитала свою речь от начала до конца. И даже немного смутилась оттого, насколько гордится собственными словами. Она притворилась, что недовольна парой фраз, а потом вопросительно взглянула на мать. Лицо Лауры сияло. Йойо повернулась, чтобы разделить свою гордость с отцом.

Выражение его лица потрясло и мать, и дочь. Беззубый рот Карлоса обмяк в темный ноль. Его глаза впились в Йойо, потом переметнулись на Лауру. На едва слышном испанском, как если бы всюду были прослушивающие «жучки» или шпионы, он прошептал своей жене:

– И ты позволифь ей профитать это?..

Брови Лауры взлетели, челюсть отвисла. На родине любой намек на вызов власти мог повлечь за собой приезд тайной полиции на черных «фольксвагенах». Но они были в Америке. Здесь люди могли говорить что угодно.

– Что не так с ее речью? – спросила Лаура.

– Ф-фто не так ф ее рефью? – Карлос покачал головой. На ломаном английском его гнев всегда был страшнее. В своей ярости он словно искалечил язык, и теперь ничто не стояло между ними и его необузданной глухой злобой. – Что не так? Я скажу тебе, что не так. Она не выказывает никакой благодарности. Она хвастливая. «Я славлю себя!» «Лучший ученик убьет своего учителя!» – Он высмеивал присвоенные дочерью фразы. – Это неподчинение. Это неподобающе. Это неуважение ее учителей… – От злости он позабыл, что боялся таящихся поблизости шпионов, и оглашал каждое вопиющее нарушение на децибел громче предыдущего. Наконец он прокричал Йойо: – Как твой отец, я запрещаю тебе выступать с этой речью!

Лаура вскочила, что свидетельствовало о ее намерении произнести собственную речь. Она была невысокого роста и высказывала все стоя – то ли для пущей убедительности, то ли по привычке, оставшейся со времен учебы в монастырской школе, где принято было подниматься, отвечая на вопросы учительниц. Она встала плечом к плечу с Йойо, и они взглянули на Карлоса сверху вниз.

– Необязательно повышать голос… – начала она.

Но Карлос действительно был в бешенстве. Мало того что бунтует его дочь, так еще и жена занимает ее сторону. Скоро независимые американские женщины окружат его в собственном доме. Он тоже вскочил с кровати, сбросив одеяло. Газеты на испанском пролетели через всю комнату. Он с безумным мстительным взглядом вырвал речь из рук Йойо, потряс ею перед расширившимися глазами дочери, а потом – раз, два, три, четыре, невесть сколько раз – разорвал бумагу в клочья.

– Ты что, сумасшедший? – накинулась на него Лаура. – Ты обезумел? Ты же разорвал ее завтрашнюю речь!

– Это ты обезумела! – Он оттолкнул ее. – Ты собиралась позволить ей прочитать это… это оскорбление в адрес ее учительниц?

– Оскорбление учительниц!.. – Лицо Лауры смялось, как лист бумаги. На нем было написано любовное послание ее несчастному, затравленному мужу. – Это Америка, папи, Америка! Ты больше не в дикой стране!

Тем временем Йойо, истошно рыдая, стояла на коленях и собирала маленькие обрывки своей речи в надежде, что сможет сложить их воедино перед завтрашним собранием.