– Вы как будто дополняете друг друга. В этом есть гармония. И это меня успокаивает.

Ник и Мила невольно переглянулись. Они никогда не думали, что могут друг друга дополнять.

– А что ещё? – спросил Ник.

– Ещё? Вон та серая кобыла. – Колетт кивнула на площадь. Ник в первый момент не понял, о чём она говорит, перевёл глаза – там по-прежнему были те же две лошади.

– В смысле, белая?

– Масть – серая. За ней, конечно, очень плохой уход.

– Да уж, помыть бы её не мешало, – согласился Ник.

– Не в этом дело. Мне кажется, когда она пойдёт, у неё будет хромота на заднюю левую – видишь, как она подтягивает зад? И шея недоработанная. Ну и худоба, скорее всего, с желудком что-то не так. Хотя при хорошей работе, на хороших кормах была бы справная лошадь.

– Ты лошадей любишь? – не отрываясь от телефона, спросила Мила. – Я тоже по ним фанатела, когда мелкая была. Но мне мама не разрешила. Она боялась, что я на конюшне целыми днями стану пропадать.

– А мне не запрещали. Это была… passion. Как сказать?

– Да понятно, pasión20, – сказала Милка.

– Они все разные, лошади. Как люди. Мне кажется, у нас было их много. Большая конюшня. Но потом… Что-то отзывается такой… вы знаете, болью, утратой. – Она положила руку на грудь. – Мне кажется, мы их всех потеряли.

– Это очень грустно, – сказал Ник.

– Интересно, что могло случиться? – сказала Милка. – Пожар?

– Нет. – Колетт покачала головой. – По-моему, это был не пожар. По-моему, их всех… увели? Так может быть, чтобы лошадей увели.

– Украли? – не понял Ник.

Но её лицо уже потеряло прежнюю концентрацию.

– Я не помню. Простите. Я даже не уверена, что вспомнила правильно. Быть может, я просто люблю лошадей, а всё остальное придумала.

– Нет, – сказала Милка уверенно. – Ты не просто их любишь. Я думаю, у тебя на самом деле была большая конюшня, причём своя.

– Она что, из деревни? – фыркнул Ник.

– Это ты из деревни. А Колетт наоборот – из большого города. Не отсюда, здесь у нас точно конюшен нет. А из Москвы, например. Или из Питера. И у неё очень богатые родители. Они держали лошадей, и Колетт на них ездила. При этом она училась в частной школе. Или к ней приходили учителя. Поэтому она ничего не знает про обычную жизнь. Ты же видишь, да? – Ник вынужден был признать: и правда не знает. Как будто просидела всю жизнь взаперти. Что-то в Милкиной идее было здравое. – Ну вот. А потом что-то случилось. Например, всех лошадей вдруг украли. Или убили. И Колетт увидела, кто это сделал. Или узнала. И тогда её тоже решили украсть или даже убить.

– Из-за лошадей? – Ник усомнился. С этого места идея давала сбой.

– Ну, не знаю, может, не из-за лошадей. Может, она что-то другое узнала или увидела. Что-то очень важное. Государственной важности. И за это её выкрали и увезли сюда, к нам. И спрятали в пещере.

– А родители её не ищут? – снова усомнился Ник.

– Ищут. Просто её родители – это такие люди, кому скандалы не нужны. Поэтому про такое в интернете не напишут.

– Про папу писали в газетах, – вдруг сказала Колетт. – И про маму тоже. Мы с сестрой вырезали эти статьи. И складывали в коробочки.

– Вот видишь, что мы уже имеем! – обрадовалась Милка.

– И чего имеем? Ты теперь будешь перебирать все статьи во всех газетах, где про кого-то писали?

– Нет! Мы просто знаем, что родители Колетт – важные люди.

– Да в чём их важность? Мало ли про кого пишут в газетах! Когда Коля участвовал в марафоне в Яме, про него тоже написали как про самого молодого участника.