– Да я же и так здесь, – отозвался Коля обалдело.

– Дурак ты, – отмахнулась Милка. – Это я Колетт. Она же тоже Коленька.

Коля не нашёл что ответить, а Ник прыснул. Вместе с ним засмеялась Колетт, потом и Милка.

– Эй, вы чего? – растерянно спрашивал Коля, но на него не обращали внимания. – Очень смешно, да? – Он пытался обидеться, но, окружённый их весельем, сдался и тоже стал хохотать.

Наконец, просмеявшись, они замолчали и стали смотреть в огонь. Тихо шелестела вода. С прогретого обрыва вниз стекал тёплый ветер, он пах сухой травой и ромашками. Ива загадочно чернела над рекой, и где-то там плавал лебедь, такой же чёрный, как его тень на воде.

– Коля, – сказала вдруг Колетт тихо, и Ника продрало холодом от её голоса. – Извините за вопрос, но мне очень важно знать: вы сохранили моё платье? То, которое я оставила у вас дома.

Коля почему-то начал кашлять. Это был такой натужный, неестественный кашель, что Ник понял – он не хочет отвечать. Это было странно: чего такого-то, обычный вопрос? Ну, может, неуместный, но самый простой.

– Да, вроде дома, – выдавил, наконец, Коля. – Если только мамка там…

– Нет, с ним ничего не должно случиться! – ахнула Колетт, так что Ник удивился снова – платье же рваное, чего из-за него переживать? Прямо как Милка!

– Да нормально с ним всё… наверное. А что? – спросил Коля таким тоном, что Ник догадался – он понимает, о чём идёт речь, но почему-то делает вид, что ничего не знает. Они явно оба с Колетт не хотели говорить прямо, ходили вокруг да около, хотя понимали больше, чем остальные. Ник почувствовал, что его скоро взорвёт от всех этих тайн.

Но Колетт заговорила – и он понял, что она говорит искренне:

– Мне кажется… я порой как будто бы вспоминаю, что с этим платьем связано что-то очень важное. По-настоящему важное, что должно было мне помочь. Сохранить жизнь. Или стоить жизни… – Она оборвала себя и замолчала. Снова навалилась тишина. – Простите, – сказала Колетт. – Я понимаю, что говорю странные вещи. Просто я толком не помню. Это как… как отзвуки, знаете? Вы что-то слышите, какие-то обрывки разговоров, но о чём идёт речь, не можете уловить. Вот то же сейчас у меня в голове.

– Ладно, – сказал вдруг Коля, как будто на что-то решился. – А если я у тебя спрошу? Ты обещаешь ответить? Только честно!

Ник видел, как Колетт растерянно пожала плечами.

– Если я смогу, то, разумеется, отвечу.

– Откуда у тебя колье? – Коля отчеканил каждое слово.

– Колье? – переспросила Колетт по своей привычке.

– Да. Музейное. Оно было зашито в платье. Это ты его украла? Или ты знаешь, кто это сделал? Я его у тебя нашёл. Вот.

Он залез в карман и вытащил небольшую плоскую коробочку из-под конфет. На ней мелькнул двойной портрет – мужчина и женщина.

– Эй, это же из музея! – поразился Ник. – С экспозиции, та самая коробочка, её в апреле украли!

– Это у тёти Али было. Она туда мой камень положила. И там ещё один уже лежал, который Фролыч нашёл, – сказал Коля.

Он открыл коробочку и показал что-то Колетт. Ник и Мила склонились, чуть не стукнувшись головами. А Колетт протянула руку и взяла камушек, аккуратно зажала пальцами, и Коля ничего ей на это не сказал.

Маленький камушек, как застывшая вода. Отблески огня матово вспыхнули на гранях. Цвет было не разобрать в темноте, но он был прозрачный, свет преломлялся внутри, и камень будто бы оживал, переливался в тонких пальцах.

Из-за склона послышался треск ломаемых кустов, а затем мужской голос крикнул:

– Вон они! Здесь! Алексей Геннадьевич, сюда!

Два ярких луча фонарика разрезали темноту, и двое полицейских в тяжёлых берцах выкатились к костру.