– И пожалуйста, садись.

Щеки у него красные, шея тоже. На виске пульсирует жилка, как всегда, когда он взволнован.

– На трупе слюна.

Она посмотрела на него. О чем это он?

– Женщина в больничном кульверте. На ее теле слюна. Кто‑то ее целовал. И этот кто‑то, вероятно, встретился ей там, в туннелях, где она умерла. – Не ожидая ответа, он продолжал так же возбужденно: – Завтра. Анализ ДНК в Государственной экспертно‑криминалистической лаборатории. В Линчёпинге. И все станет ясно. – Гренс улыбнулся. – Девочка, Херманссон. Дочь. Понимаешь? Она жива.

Шумный комиссар, насчет которого она так и не решила, симпатизирует ли ему или просто терпит, с силой хлопнул рукой по ее письменному столу. Схватил недопитый стаканчик с холодным кофе и залпом осушил. Встал, прошелся по комнате, обходя стопки бумаг на полу.

– Есть хочешь, Херманссон?

– Успокойся.

– Сейчас четверть четвертого. Значит, кафе на Цельсиусгатан только что открылось. Никаких итальянских булок, никакого кофе с молоком! Там подают нормальный завтрак, он‑то нам и нужен.

– Вообще‑то я не особенно проголодалась.

– Аппетит приходит во время еды. Мне нужна твоя помощь. Чтобы сдвинуться с мертвой точки, я сперва должен понять, как, черт возьми, четырнадцатилетняя девочка может пропасть на два с половиной года? В этой стране? При всей пресловутой защищенности и всех пресловутых социальных моделях, которыми восхищается и которые копирует весь мир? Я должен понять это еще до утра; по‑моему, Херманссон, нужно срочно ее разыскать.

Снаружи стоял мороз, она это знала и все‑таки удивлялась, как сильно он щиплет ей щеки, как трудно дышать, как тяжело идти.

Кунгсхольм лежал опустевший, квартал, обитатели которого были сейчас в других местах.

– Она же девочка.

Гренс двигался медленно, левая нога, казалось, беспокоила его больше прежнего.

– Да?

– Мы говорим о конкретном случае. Почему пропадает ребенок? Потому что это девочка, Эверт.

Он остановился, обеими руками потер левое колено.

– Знаю.

– И не понимаешь? Ведь так оно и бывает. И всегда так было. Девочка, которой плохо, молчит, уходит в себя. Мальчик протестует, хулиганит. Мы с тобой каждый день видим последствия. Мальчики – почти в каждом деле на твоем столе.

Она услышала, как у него в колене что‑то щелкнуло. Два раза, громко, навязчиво, как пистолетный выстрел. И он зашагал дальше.

– А девочек не видно, Эверт. Потому что общество предпочитает мальчиков, которые дают выход своим эмоциям. Проводя полицейские операции, мы видим только мужчин, хватаем их, допрашиваем, сажаем. Хотя и я, и ты, и все остальные в этом здании знаем, что есть и женщины‑преступницы, и их немало. Однако они интересуют нас гораздо меньше, потому что женщин реже приговаривают к тюремным срокам, а нам нужен результат, нужно закрыть дело.

Пять скользких ступенек, красная деревянная дверь с запотевшими стеклами. Херманссон оглядела обшарпанное кафе. Ночь на дворе, мороз донимал людей, рискнувших покинуть свои дома, кафе только что открылось, а половина мест уже занята.

– Ты ведь знаешь, за одинаковые преступления мужчинам и женщинам выносят разный приговор. На женскую преступность мы смотрим не слишком серьезно. Мы невежественны и полны предрассудков, Эверт. Демонизируем преступников‑мужчин и маргинализируем женщин.

Стойка напоминала скорее кухонный стол – кофейники и большие тарелки с ломтями сыра теснились среди мисок с кашей и яблочным муссом.

– Что возьмешь?

– Булочки и кофе с молоком.

Гренс фыркнул:

– Я же сказал, здесь подают нормальный завтрак.

– Заказывай сам.

Посетители теснились один возле другого, таксисты и разносчики газет, подростки на пути домой.