|
Не знаю, понимаете ли Вы меня? Психоаналитик едва ли ему поможет, а Вы можете — и только Вы. Я вовсе не хочу сказать, что он выведен случившимся из душевного равновесия, — отнюдь. Он здоровый преуспевающий мужчина, полный энергии и умеющий наслаждаться жизнью. Но рядом с ним все время эта тень, которая не исчезает. Я вовсе не хочу сказать, что она может вообще исчезнуть, но разговор с Вами помог бы снять своего рода злость на весь мир, даже желание отомстить, которое не отпускает его ни на минуту, как зубная боль. Если бы он мог, глядя на Вас, увидеть, что Вы — обычный человек, ставший старше и тоже немало выстрадавший. Я знаю, что многого прошу у Вас, так как Вы, возможно, вовсе не хотите говорить о тех событиях или вспоминать о них. Но я прошу Вас об этом, потому что, по-моему, это важно и Вы таким образом могли бы помочь моему мужу. И я надеюсь, Вам, быть может, самому захочется ему помочь. И еще одно важно: я не сказала ему, что пишу Вам. Пусть это останется тайной: он не должен знать, что я просила Вас встретиться с ним, ибо это, конечно же, обесценит Ваш поступок, — Вы это и сами понимаете. Поэтому, пожалуйста, что бы ни случилось, никому об этом не говорите. И еще одно: я пишу Вам на бумаге с моим гербом и адресом, но прошу Вас не писать мне и не звонить на Чейн-уок. Письмо это я посылаю Вам с моей горничной. Не будете ли Вы так любезны сказать ей, сделаете Вы то, о чем я прошу, или нет. Вы ведь вполне можете зайти к нему на службе и попросить об аудиенции. Пожалуйста, извините за то, что я написала Вам и попросила об этой великой услуге.
Искрение ваша Катарин Джойлинг P. S. Я перечитала письмо и считаю, что осталось много такого, чего в письме не скажешь, но что Вы должны знать, прежде чем увидите моего мужа. Если бы Вы были столь любезны и встретились со мной один только раз и ненадолго, я бы все Вам объяснила. Насколько я понимаю, Вы любите парк, и я предложила бы встретиться там в понедельник около восьми часов возле озера Серпантин, с Вашей стороны моста. Пожалуйста, скажите моей горничной, придете Вы или нет. Я вполне пойму Вас, если Вы откажетесь. И, пожалуйста, непременно уничтожьте это письмо.
Это послание привело меня в состояние столь дикого волнения, что я с трудом мог дышать. Кровь бросилась мне в лицо, и сердце отчаянно колотилось — я даже прижал его рукой из страха, что оно может выпрыгнуть. Грохот поездов, гул разговоров волнами накатывались на меня и откатывались, и среди этого шума мысль моя, как в тумане, плыла сама по себе. Я сидел один, ничего не видя от волнения, захлестнутый болью и страхом и чем-то еще, от чего хотелось плакать, чем-то, что проникало мне в самое сердце; тем не менее я сумел заметить, что леди Китти пишет не очень складно, и не мог не подумать о том, что в это время года в восемь часов утра еще совсем темно. Под письмом стояла дата недельной давности — его-то Бисквитик, видимо, и пыталась вручить мне в прошлую субботу. Письмо было написано аккуратно — ему наверняка предшествовал не один черновик. Леди Китти не теряла времени даром, но действовала осторожно. Только тут я сообразил, что Бисквитик должна отнести ответ, а ведь я отослал ее. Это меня очень огорчило. Конечно же, я ни секунды не сомневался и не колебался. Я безусловно выполню все, что захочет леди Китти. Я встречусь с ней, встречусь с Ганнером — возьму на себя инициативу, на которую он, по ее словам, никогда не решится. Я должен так поступить, должен довериться мнению леди Китти, что мой поступок принесет больше пользы, чем вреда. А права она или нет, это уже другой вопрос. Я не должен даже размышлять об этом. Я просто обязан поступить так, как она просит в своем письме. И то, что я не ответил ей сразу через Бисквитика, не будет, надо надеяться, истолковано ею как нерешительность. Конечно, и речи быть не может о том, чтобы самому отправиться на Чейн-уок. Но можно не сомневаться, что Бисквитик явится за ответом. Не без чувства тревоги, изумления и облегчения я вдруг понял, что все здесь организовано чуть ли не по-воениому четко. |
