Картина, развернувшаяся перед моим изумленным взором, была столь необычна, что я чуть не задохнулся от волнения. Подумать только — и это еще не самое удивительное! — эти две женщины обсуждали меня! Бисквитик, должно быть, дала обо мне в известном смысле благоприятный отзыв — однако на основании чего и в каких выражениях? Леди Китти не написала бы такого рискованного, такого смелого  письма первому встречному. Какую она проявила фантастическую доброту, написав мне! И что, черт побери, она думает обо мне, какой образ она себе создала? Только теперь я понял, что, следуя моему идиотскому представлению о себе как о человеке почти несуществующем, я и не подумал, что у леди Китти может возникнуть хотя бы мысль обо мне. Узнав, что Ганнер снова женился, естественно было предположить, что он рассказал своей супруге о прошлом. Но я над этим не задумывался. Мне и в голову не приходило, что все эти годы в уме Ганнера и его второй жены существовало определенное представление обо мне.  Это с моей стороны было, конечно, актом самозащиты. Какое чудовище все эти годы жило в их мозгу, — чудовище, о котором я не подозревал, по которое было частью моего «я»?

С моей стороны было нелепо и даже легкомысленно сначала подумать об этих женщинах. Но думал я о них недолго. Главным ведь был Ганнер. И, прочитав письмо в четвертый раз, я почувствовал, что мысль моя заработала, причем в неприятном для меня направлении. «Горечь… обида… ярость… жажда мщения…» По правде говоря, я никогда не представлял себе, что Ганнер думает  об этом. Я понимал, что он может ненавидеть меня, но я представлял себе эту ненависть как нечто выкристаллизовавшееся, химически чистое, отвлеченное и уже отошедшее в прошлое, — острый нож, навсегда убранный в ящик. И не потому, что я считал, будто подобные чувства в конце концов блекнут и исчезают. Но я не числил эту ненависть среди живых, действующих факторов нашего мира, хотя бы потому, что уж никак не думал, что когда-либо снова встречусь с Ганнером. Если говорить о моей жизни, то для меня все это осталось позади. А что, если у Ганнера все эти годы ненависть только росла и расцветала пышным цветом? Что, если он строил планы мщения, что, если хотел убить меня, что, если все еще хочет? Какой же смысл — учитывая возможность такого кошмара — в спокойном разговоре, который трогательно предлагает мне леди Китти?

И однако же она написала мне, прося о помощи. Письмо ее озадачило меня, ибо впервые вызвало в моем представлении подлинный, дышащий злобой образ Ганнера, и в то же время леди Китти говорила в нем о возможности примирения и исцеления, которых надо хотя бы попытаться достичь, Придется тут ей поверить. У нее, должно быть, есть достаточно веское основание считать такой спокойный разговор возможным. Если бы при встрече с Ганнером меня не ждало ничего, кроме слепой ярости, леди Китти не стала бы делать мне такое предложение — ведь она же не круглая дура. А может быть, именно круглая дура? Такую возможность тоже не следует исключать. Так или иначе, важно повидаться с ней, прежде чем решить, как вести себя с Ганнером. Может, разумнее будет написать ему. И если он не захочет видеть меня, никакой драмы не будет. Ему останется только не ответить мне на письмо.

Но тогда — бешено заработала моя мысль — что станет со мной? Как я буду мучиться на протяжении этих часов и дней в ожидании ответа от Ганнера, а он мне так и не ответит, или ответит, но лишь сухо сообщив, что не желает меня видеть.