Я рада, что ты обрела это чувство, дорогая Мария. Сцена не должна быть единственным местом, где тебя любят.

В дни карнавала перед Великим постом она в первый раз почувствовала боль, но не придала этому значения, ведь ей предстояло родить только через шесть недель. Мария лежала в постели, слушая звуки гулянья и взрывы фейерверков, когда боль вернулась. Она попросила Бруну вызвать врача. Час спустя ее везли в операционную.

* * *

– Мы сделали все возможное, но легкие младенца были недостаточно развиты, и он не смог дышать самостоятельно.

Мария вгляделась в доброе лицо доктора:

– Он плакал?

Доктор покачал головой:

– Нет, он не сделал ни вдоха.

– Я хочу его увидеть.

Доктор встревожился:

– Я бы не советовал этого делать, мадам Каллас. Вы перенесли серьезную операцию, вам нужно восстановиться.

Но Мария была непреклонна.

Монахиня с нарисованным пеплом крестом на лбу принесла сверток. Мария протянула руки, но монахиня не подошла ближе и позволила лишь взглянуть на мертвого младенца. Мария всматривалась в крошечное ангельское личико с опущенными веками – ее малыш никогда не увидит света. Она дотронулась пальцем до его щеки: она была прохладной, но еще до конца не остыла. На мгновение она зажмурилась, а когда открыла глаза, ребенка уже унесли.

* * *

В тот вечер она сказала по телефону Аристо, что их сын был очень похож на своего отца. В трубке раздался звук, похожий на всхлипывание.

– Я приеду, как только смогу, agapi mou, – сказал он. – Не хочу оставлять тебя одну.

Она зарыдала, и Бруна отобрала телефон. С улицы доносился скорбный колокольный звон в честь Пепельной среды – дня начала Великого поста.

* * *

Аристо вернулся неделю спустя, с карманами, полными бриллиантов.

– Мое подношение тебе, моя дорогая, – сказал он, осыпая ее драгоценными камнями.

Затем он лег рядом и попросил все ему рассказать.

– Я хочу прочувствовать каждую секунду.

Мария рассказала, как толкался ребенок, когда она пела, о фейерверках, взрывавшихся на улице, когда началась боль, о кресте на лбу монахини, о крошечном личике и навечно закрытых глазах. Аристо внимательно слушал. Когда она закончила, он перекрестился как католик, слева направо.

– Где его похоронили?

– Бруна знает. Я не смогла… – У нее перехватило дыхание.

– Я схожу. За нас двоих, – сказал Ари.

Она проплакала всю ночь, а он обнимал ее, гладил по голове и обещал отвезти на «Кристине» на греческие острова, как только ей станет лучше. Мария чувствовала тепло его тела и силу горячих рук.

* * *

Когда она вернулась в свою квартиру, Ари сказал, что он убедил Тину дать ему развод, а значит, через месяц все должно было закончиться.

– Конечно, она заявила прессе, что ей не нужны деньги. Но это не так. Один адвокат обошелся мне в миллион долларов. Представляешь?

Мария ничего не ответила. Она подумала о том, что, если бы ребенок не появился раньше срока, Ари мог бы жениться на ней до его рождения.

Она вспомнила, как Менегини проклял их обоих, и прикусила губу. Потом она подумала о драгоценностях, которые дарил ей Тита, а когда они расстались, потребовал вернуть большую часть, хотя он платил за них ее деньгами. Нет, проклятие такого ничтожного мужчины было пустым звуком.

И все же порой она просыпалась в холодном поту от мысли, что смерть ребенка стала наказанием за то, что она нарушила брачные обеты.