Мария подняла руку.

– Я уже решилась, Фредо. Поверьте, у меня на это есть веская причина.

Фредо, всю жизнь выслушивавший влюбленных женщин, мгновенно все понял.

– В таком случае, мадам Каллас, я исполню вашу просьбу. Но никакая стрижка не сделает вас красивее, чем вы есть.

Мария послала ему в зеркало воздушный поцелуй.

Когда Фредо взял ножницы, Мария зажмурилась. Она суеверно сравнила себя с Самсоном. Неужели она отдавала нечто большее, чем просто волосы? Она открыла глаза только тогда, когда Фредо выключил фен.

– Allora! – сказал он.

Мария посмотрела на женщину, отражавшуюся в зеркале, и испытала шок. Ее волосы, подстриженные в пышный боб, едва доходили до плеч. Она с ужасом поняла, что, если не считать цвета, именно такую прическу предпочитала Тина Онассис.

Мария нервно вдохнула, и Фредо коснулся ее плеча.

– Вы узнаете себя?

– Не совсем, но думаю, что это выглядит шикарно.

Так оно и было. Только рост и манера держаться напоминали, что она – Каллас. Коротко стриженная Мария перестала быть оперной дивой, она превратилась в модницу. Именно такие женщины появлялись под руку с Аристотелем Онассисом.

Когда она переступила порог квартиры, встречавшая ее Бруна разрыдалась.

– О мадам, что вы наделали?

Глава пятнадцатая

День скорби

Милан, март 1960 года

Мария открыла глаза – ее окружала умиротворяющая белизна. Потом она услышала голос Бруны и увидела на ее круглом лице невыразимую печаль.

– О мадам…

Мария почувствовала, как что-то мокрое упало ей на щеку. Бруна расплакалась при ней лишь однажды – когда она подстриглась. Что произошло?

Вдруг она вспомнила причину слез своей горничной, и ее захлестнула волна отчаяния.

* * *

Она уже несколько недель не выходила из квартиры. К Рождеству скрывать беременность стало невозможно: спрятать округлившийся живот можно было, лишь закутавшись в норковую шубу. Она заперлась в квартире с Бруной и каждый вечер ждала звонка Аристо, который отправился с Черчиллями в круиз по Карибскому морю.

Мария ненавидела разлуку с ним, но испытывала облегчение оттого, что он не видел, как меняется ее тело. Ей нравилась налившаяся грудь, но смотреть на отекшие лодыжки было совершенно невыносимо. Она располнела и казалась себе похожей на ту девушку из Вероны, весившую сто килограммов. Шли недели, ей требовалось все меньше и меньше воды, чтобы наполнить ванну. Неуклюже передвигаясь по квартире, Мария недоумевала, как она могла играть на сцене в таком весе. Только музыка спасала ее от сумрака зимы. Рядом с Аристо ей было трудно заниматься вокалом, но теперь, когда он уехал, она вернулась к прежнему распорядку и часами просиживала за пианино. Она и забыла, с каким удовольствием можно петь только для себя. Как приятно пробегаться по репертуару, не испытывая липкого страха, с которым она жила каждый день с того ужасного вечера в Риме. В те недели ее единственными слушателями были она сама и, конечно же, малыш, который бодро толкался, пока она пела.

Бруна всем рассказывала, что Мария подхватила инфекцию дыхательных путей и что врач прописал ей постельный режим. Это не помешало ее друзьям – а однажды и Менегини – заходить в гости. Но Бруна охраняла ее как цербер и никого не впускала. Когда Мария услышала голос Менегини за дверью, у нее возникло искушение выйти и показать ему «подарок» Аристо. Но минутное удовлетворение не стоило скандала и, конечно, возможности того, что Тита заявит права на ребенка. Закончив заниматься, она прослушивала свои записи и отвечала на письма. После того как роман с Онассисом стал достоянием таблоидов, она получила письмо от Эльвиры.