– Ребенок – это не деловой контракт, Ари.

– Я знаю, agapi mou. Прости за то, что заговорил как американец. – Он поцеловал ее в шею и обнял за талию. – Что мне сделать, чтобы ты забыла этот разговор? Хочешь потанцевать? Мы можем слетать в Афины на Piaggio.

Она отстранилась и взглянула на него. Как он мог говорить о танцах? Улыбка Аристо погасла, и он упал перед ней на колени.

– Я забыл, что твоя святая покровительница – Дева Мария, Благословенная в женах. Конечно, ты не сможешь отказаться от ребенка – это твое право по рождению, твоя судьба. Умоляю, Мария, прости меня.

Мария выждала мгновение – она так же медлила перед тем, как схватить кинжал во втором акте «Тоски» и вонзить его в сердце Скарпиа. Сможет ли она простить его? На мгновение ей показалось, что земля уходит у нее из-под ног.

– Прошу тебя!

Мария положила длинные белые кисти ему на голову и притянула к себе, прижимая к тому месту, где рос ребенок. Он поднял ее ночную рубашку и стал целовать живот.

– Прости, малыш. Ты заслуживаешь лучшего отца. Зато твоя мать – настоящая тигрица.

Он начал целовать ее бедра, и горькая обида Марии отступила. Он знал, как заставить ее забыть обо всем на свете. Вначале она думала, что любила Менегини: ей нравилось лежать рядом с ним, ощущать тепло его тела и руку, которая всегда была готова сжать ее ладонь. Но это была теплота, а не любовь. То, что она чувствовала к Онассису, раньше появлялось, только когда она пела. Теперь она понимала, почему Джильда охотно заняла место своего возлюбленного герцога и подставила грудь под кинжал Спарафучиле в «Риголетто». Она тоже отдала бы жизнь за Онассиса. Единственное, чем она не смогла бы пожертвовать, был ребенок.

Позже, когда она лежала в его объятиях, он попросил ее что-нибудь спеть, и она начала напевать греческую народную песню, которую слышала от отца в Вашингтон-Хайтс. Она пыталась петь пианиссимо, но вскоре перешла на форте, и в каюте задребезжали иллюминаторы.

Аристо расхохотался:

– О Мария, в тебе кроется невероятная мощь! Ты вряд ли сможешь петь колыбельные.

– Ради ребенка я сделаю все что угодно, но это будет непросто. Мне нужно пошуметь, чтобы почувствовать себя сильной.

– Тебе необязательно для этого петь, agapi mou, – ответил от мягким бархатным голосом, словно убаюкивая ребенка.

* * *

Расставаться было тяжело, но Онассису предстояло уладить дела с Тиной, которая подала на развод. А ей – петь «Медею» в американском Далласе. Сев в самолет, она обнаружила на соседнем кресле огромный букет красных роз. На карточке по-гречески было написано:

Моей Марии от ее Ари.

Выступление в Далласе было триумфальным. Она знала, что никогда не играла лучше, даже несмотря на посредственные декорации и безвкусные костюмы. Ее голос ни разу не дрогнул, и, даже если бы это случилось, никто бы ничего не заметил. Зрители как завороженные следили за трагедией Медеи: сможет ли она убить детей, чтобы отомстить их отцу, ради которого предала родину?

Два последних выступления пришлось отменить из-за суда с Титой. Конечно, он попытался забрать все, но судья отклонил его претензии на ее гонорары, отдал ей квартиру в Милане и все ее драгоценности.

Победа над Менегини еще больше укрепила ее решимость угодить Онассису. Она села в парикмахерское кресло и попросила стилиста Фредо сделать ей короткую стрижку.

Тот был в полном смятении.

– Но у мадам такие красивые волосы.

– Они меня старят. Короткая стрижка сделает меня моложе и свежее.

Парикмахер горько вздохнул:

– Может быть, кого-то другого – да, но вы, мадам – божественная Каллас.