Мария вспомнила, как ее мать говорила то же самое на кухне афинской квартиры на улице Патиссион. Тогда она не знала, что ответить, но теперь нашла нужные слова:

– Не думаю, что ты вообще любил меня, Тита. Меня, а не мой голос.

Глава четвертая

Бал-маскарад

Венеция, сентябрь 1957 года

Эльза ждала в аэропорту в окружении толпы репортеров. Она бросилась к Марии и обняла ее сбоку, чтобы фотографы смогли сделать хороший кадр.

– Ты приехала, дорогая, – пора начинать вечеринку!

Но ее слова потонули в шуме вопросов прессы.

– Это правда, что вы отменили выступление в Эдинбурге, потому что не хотели пропустить вечеринку Эльзы Максвелл?

– У вас есть что сказать людям, которые купили билет именно на ваше выступление?

– Вы собираетесь вернуться в Ла Скала?

Мария уже открыла рот, чтобы объяснить, что именно с ней поступили несправедливо, но тут же поняла, что это бессмысленно. Гирингелли поливал ее грязью, а пресса жаждала лишний раз окрестить ее злодейкой.

Для Эльзы же не было вопроса, на который она не смогла бы ответить, и она с легкостью разогнала репортеров, представив свою версию событий:

– Разумеется, мадам Каллас хочет прийти на прием, который я устраиваю в ее честь. И я польщена тем, как это важно для нее. Я бесконечно счастлива, что величайшая в мире певица отказалась от выступления, чтобы посетить мою скромную вечеринку.

Мария слышала слова Эльзы, но не стала вмешиваться и решительно пошла вперед, держа пуделя под мышкой. Тита следовал за ней по пятам.

Эльза подбежала к катеру, который ждал их в конце причала. Мария села на заднее место, рядом тут же устроилась Эльза, и Менегини пришлось вместе с Бруной проверять, все ли шестнадцать чемоданов с монограммами прибыли в целости и сохранности.

– Мария, мне кажется или семейная идиллия дала трещину? – спросила Эльза, сверкая глазками-бусинками.

– Он считает, что мне следовало остаться в Эдинбурге на пятое выступление. Он думает, что ублажить Гирингелли важнее, чем позаботиться о моем здоровье.

– Или счастье? Представь, как бы ты расстроилась, если бы пропустила бал-маскарад, – ответила Эльза.

– О, Титу это не волнует. Ему нет дела ни до чего, кроме денег.

Эльза подняла полную руку, усеянную пигментными пятнами и кольцами с бриллиантами, и дружески похлопала Марию.

– Бедняжка моя! Надо найти того, кто будет искренне заботиться о тебе.

Мария ничего не ответила. Когда показалась колокольня площади Сан-Марко, она встала и посмотрела через лагуну на город, где у нее когда-то был первый большой триумф в похожем на драгоценную жемчужину оперном театре Ла Фениче. Как она была счастлива, работая день и ночь, чтобы петь две оперы в неделю. Тогда Тита был ее правой рукой: говорил, что она может творить чудеса, и приносил пончики с кремом забальоне, которые она так любила. Им было так хорошо вместе. А что сейчас? Она посмотрела в его сторону. Он сидел на носу катера, закрыв глаза, – даже в спокойных водах Венецианской лагуны его мучила морская болезнь. Красота открывшейся панорамы сгладила ее гнев: ей показалось, что она снова завелась на ровном месте. Когда лодка причалила к палаццо Гритти, Тита открыл глаза и увидел, что жена улыбается ему.

На причале уже ждал управляющий. Он поклонился, когда Мария сошла с лодки.

– Добро пожаловать в отель «Гритти», мадам Каллас. Какая честь, что вы решили остановиться у нас!

Он повел ее вверх по парадной лестнице в главный зал и открыл дверь, спрятавшуюся в позолоченном портике. Мария проследовала за ним в длинную комнату с тремя двойными окнами, выходящими на сверкающий на солнце Гранд-канал.