И тут один из раненых — тот мальчишка с обмотанной головой — застонал в бреду. Громко, на весь подвал. У меня всё внутри оборвалось. Костя метнулся к нему, зажал рот ладонью, забормотал на ухо что-то тихое, укачивающее. К счастью, стук за стеной не сбился, немцы ничего не услышали. Но мне хватило: пока мы тут, каждый бредящий, каждый застонавший — это готовый приговор. И привести его в исполнение немцы могут в любую секунду.

Я сглотнул подступивший к горлу кашель, вжал лицо в сгиб локтя. Жар опять полез вверх, к вискам, и подвал на мгновение поплыл. Не сейчас. Только не сейчас.

С той стороны снова донёсся скрежет металла по камню. Голоса стали громче, и наконец я начал различать слова.

— … сюда носи, тут сухо, — говорил один. — Ящики в угол, снаряды к стене. Завтра интендант приедет, примет склад. Чтобы всё было готово!

Интендант? Хреново. Это не патруль и не случайная проверка — это тыловой офицер, который приедет утром принимать помещение под склад. И приедет не один: охрана, писарь, досмотр каждого угла. Если к тому времени они пробьются сюда и найдут нас… ну, чем это кончится, объяснять не надо.

Тарасов немецкого не знал, но по одному слову «склад» и по моему лицу понял: дело дрянь. Не запаниковал — лицо осталось твёрдым, только желваки прошли под щетиной. Повернулся ко мне коротко, по-командирски: мол, переводи, что там.

Что делать, что делать… я-то откуда знал? Бежать? Да у нас тут раненых и лежачих сколько! Мы тупо всех не вытащим. И всё же, нужно было думать и принимать решение. Не факт, что они пробьются сюда. Но если пробьются…

Голоса за стеной стихли на мгновение, потом кто-то что-то пробурчал, и стук в кладку прекратился.

— В общем, — прошептал я, повернувшись к Тарасову. — Завтра начнётся проверка подвалов. Там, — я кивнул в сторону стены. — Сказали, что придёт офицер, который будет принимать помещения. Они делают склады.

— Так, они выискивают нас или… случайность?

— То, что они здесь, думаю, случайность, — продолжил шёпотом. — Они берут помещения под свои нужды, и… параллельно ищут таких, как мы.

Тарасов стиснул рукоять пистолета.

— Нужно уходить, — процедил он. — Немедленно.

— Куда? — я искренне удивился. — Наверху немцы. Двор простреливается. Единственный ход — тот, через который мы вошли, и тот может быть уже под наблюдением.

— Значит, согласуем план отхода, — сказал Тарасов. Тон был командирский, ровный: этот человек и в яме оставался старшим для своих, и я это уважал. — Собери своих. И моего санинструктора позови.

За стеной снова ударили — глухо, тяжело. С осыпи посыпалась труха, и все на секунду замерли, вслушиваясь. Но немцы работали лениво, вперемешку с руганью и смехом: их собственный грохот кирки да звон кирпича глушили любой наш шорох. Пока глушили. Я мотнул головой — работаем дальше.

Я повернулся к своим бойцам. Зыков сидел у стены, положив маузер на колени, и смотрел на меня с каким-то вопросительным выражением. Сидоров и Архип сидели с ним рядом. Ждали, что я скажу.

— Зыков, — позвал я. — Подойди. И, Тарасов, давай отойдём в сторону, тут слишком много ушей.

Мы собрались в дальнем углу подвала, за перегородкой из досок, где Тарасов допрашивал меня. Керосиновая лампа бросала на нас дрожащий круг тусклого света. Сюда же подошёл молодой боец в замасленном ватнике — санитар Тарасова. Лицо у него было бледное от усталости, под глазами залегли мешки, а пальцы, которыми он перебирал содержимое санитарной сумки, дрожали.