Спорить с Тарасовым никто не стал. Бойцы отошли, продолжая бросать на нас злобные, настороженные взгляды.

Я стоял, привалившись к стене, и быстро оценивал положение. Тарасов не был стратегом. Он, скорее, отчаянный, волевой командир, который просто держал своих людей вместе, не давая им сдаться, сдохнуть или разбежаться. Боеприпасов у них явно было мало, что уж говорить про медикаменты?

Большая часть людей ранены или истощены и, тут не нужно быть «умом всея Руси», чтобы понять очевидное:

«Если немцы найдут их, три гранаты, и от этого места ничего не останется, как и от людей».

Архип, который всё это время старался держаться возле меня, наклонился к моему уху и прошептал:

— Плохое место, командир, — прошептал он, указывая глазами на Тарасова. — Он тут хоть и собрал всех, но здесь нельзя обороняться. Это… подвальный склад. Выход один — тот лаз, каким нас завели. Был и второй, вон в той стене, да завалило. Ход в соседний корпус обрушился.

— И что, наглухо?

— В том и беда, что нет, — тихо ответил Архип. — Тарасов на этот завал надеется, как на стену. А там не кладка — осыпь да битый кирпич. Разгребёшь руками. Он-то думает, глухо, а по мне — гнилое место.

— Подвальный склад… чего?

— Продовольственный, — сухо ответил старик и отвернулся, продолжил наблюдать.

Я присмотрелся, а затем, принюхался. Запах гнилой картошки и прелого зерна едва пробивался сквозь вонь гноящихся ран, но он был.

Хм, так вот почему этот капитан решил обосноваться здесь. Он, видимо, нашёл это место из-за еды. Они забрались сюда, чтобы не умереть от голода, но еда давно закончилась. А теперь, если учесть сколько здесь раненых и больных, он тупо не может сменить место. Тащить всех на себе — чревато немецкой пулей.

— Ты, за мной, — донесся до меня голос Тарасова. — Слышишь меня?

Я повернулся, заметил его силуэт, обратил внимание на взмах руки, и, оставив за собой Архипа, последовал за капитаном.

Допрос, Тарасов устроил мне в глубине этого подвала, за перегородкой, из каких-то досок. Командир окруженцев сидел на перевёрнутом деревянном ящике, положив на колени ТТ, а я стоял напротив него, привалившись спиной к холодной, влажной кирпичной кладке. Зыков, Сидоров и Архип остались по ту сторону перегородки под наблюдением двух мрачных бойцов с винтовками.

Мне нужно было принять лекарства и сохранить жизнь своей группы, но каждое слово, сказанное Тарасову, могло превратить меня из подозрительного пленного в доказанного врага. Одно неточное слово, одна запинка и он пристрелит меня, а моих людей выбросят в какой-нибудь яме во дворе.

Тарасов долго молчал, разглядывая меня в тусклом свете керосиновой лампы, стоявшей на полу. Пламя дрожало, бросая причудливые тени на его лицо. Сверху, сквозь вентиляционную отдушину, глухо доносилось: чужая гортанная речь, лай команд, редкие одиночные выстрелы. Кто-то из бойцов у лаза застыл, вслушиваясь. Облава шла по кварталу, дом за домом. Потом капитан задал первый вопрос:

— Где была взята форма?

— Форму сняли с убитого офицера после боя, как я уже и говорил.

— Почему у группы нет советских документов?

— Документ есть у Зыкова. Мои — в болоте, а Сидоров свои потерял ещё при выходе из окружения, когда прорывался от разбитой роты. Архип не на службе — мы спасли его в одной из деревень, он ветеран первой войны.

Услышанное удивило Тарасова.

— Прохор, — позвал он кого-то.

Через пол минуты показался высоченный рыжий парень, в непонятном кафтане.