На кроватях и прямо на полу лежали люди. В непонятной одежде, но не в гимнастёрках. Человек пятнадцать, а может, больше. Кто-то лежал неподвижно, уставившись в потолок. Кто-то стонал, ворочаясь на тонких матрасах. Двое-трое сидели, привалившись к стене, с забинтованными головами и руками. В дальнем углу, на отдельной кушетке, свернувшись калачиком, лежала девочка лет двенадцати. Рядом с ней никого не было.

Мы вошли. Зыков и Архип первыми, прикрывая меня. Тарасов зашёл следом, держа ТТ наготове. Люди обернулись на скрип двери. Их лица были растерянными от боли и лихорадки, но, когда они увидели немецкую форму на мне и Зыкове, кто-то потянулся к импровизированным костылям, кто-то попытался встать.

— Лежать! — прошипел я по-русски. — Свои!

Они замерли. Слова на родном языке подействовали как надо. Тарасов быстро вышел вперёд, заслоняя меня.

— Спокойно, мужики. Спокойно, — сказал капитан, убирая пистолет. — Мы из окружения. Выходили из подвалов. А эти, — он кивнул на меня, — наши, переодетые. Немцев вокруг полным-полно, так что тихо.

Я подошёл к ближайшему раненому, чтобы… провести сортировку. Надо было вывести отсюда не только своих и людей Тарасова, но и этих мужиков. Тех, кто способен идти.

Осмотр занял минуты три. Картина была скверная. Из пятнадцати человек пятеро могли передвигаться самостоятельно, хромая. Четверо были в состоянии идти, если их поддерживать с двух сторон. Их я определил в первую группу.

— Зыков, — позвал я старшину.

Зыков подошёл, почему-то брезгливо переступая через лужи крови на полу.

— Слушаю, командир.

— Видишь вон ту тележку? — я указал на широкую больничную тележку для перевозки белья. — Двоих тяжёлых уложим на неё, под бельё. Если встретим немцев — скажем, что везём в морг.

Зыков посмотрел на тележку, потом на раненых.

— А остальные?

Я указал на мужика с разорванным животом. Он лежал на полу, на брезенте. Живот был перевязан, но повязка пропиталась жёлто-зелёной жидкостью. Живот вздулся, как барабан. Он был без сознания, дышал часто, поверхностно. Перитонит. Ему оставалось часа три, может, четыре. Перевозить его было бессмысленно, каждая кочка причиняла бы невыносимую боль, а тележка не спасёт от тряски.

— Этого оставляем, — жёстко сказал я.

Зыков ничего не ответил. Только отвёл взгляд. Тарасов, стоявший рядом, подскочил.

— Как это — оставляем⁈ — зашипел он, хватая меня за рукав. — Он же наш! Ты же сам сказал, что здесь наши солдаты!

— Он умирает, Тарасов, — я сбросил его руку. — У него перитонит. Если мы потащим его по подвалам, он умрёт по дороге и задержит нас так, что умрут все. Выбор невелик, как ты и сам понимаешь.

Тарасов побагровел. Вены на его шее вздулись.

— Я не брошу бойца! Мы его понесём на руках!

— Тарасов, — Зыков вдруг вступил в разговор. — Командир прав. Мы тут не на прогулке. У нас есть лекарства, ради которых мы рисковали жизнью. Если мы застрянем из-за одного умирающего, убьют всех! Хватит играть в героя, капитан. Жизнь одного не стоит жизней остальных.

Тарасов дёрнулся к Зыкову, но я встал между ними.

— Успокоились оба, — прошипел я. — Всё, я принял решение. Не нравится? Иди своей дорогой, Тарасов. Так что, — я заговорил громче, обращаясь ко всем: — Ходячие, те, кто может идти самостоятельно, переодевайтесь! Вон там, в шкафу, немецкие халаты и форма санитаров.