Он купил нам жизнь. Свою продал.

Зыков не смотрел ему вслед. Развернулся и с размаху ударил прикладом не по замку, а по скобе. Шурупы вылезли из дерева на палец. Второй удар расколол косяк, третий вырвал запор вместе с щепой. Замок остался цел — просто повис на выдранной скобе.

— Пошли! — рявкнул Зыков, выталкивая Прохора с носилками в узкий проулок.

Я поднял Стефанову дочь и сунул её на руки Зыкову. Старшина прижал девочку к груди одной рукой, второй перехватил винтовку. Мы вывалились в проулок. За спиной снова ударила очередь — длиннее первой.

«Царствие тебе небесное, Стефан».

Мы уходили рывками по заваленным щебнем проулкам. На открытых местах почти бежали, насколько позволяли носилки; за заборами и в проломах сараев снова переходили на шаг. Город вокруг жил своей ночной, оккупационной жизнью: где-то лаяли собаки, рычали моторы грузовиков, хрипели мегафоны с немецкими приказами.

Моё тело двигалось на чистом адреналине. Лихорадка отступила на задний план, но давала о себе знать: перед глазами плыли радужные круги, ноги становились ватными, а в ушах стоял непрерывный монотонный звон. Архип, видя, что я заваливаюсь на поворотах, схватил меня за ремень и потащил за собой, как мешок. Я перебирал ногами, чтобы не висеть на нём мёртвым грузом.

Тарасов взял на себя ориентирование. До войны его часть стояла неподалёку, и эти дворы он знал лучше нас.

— Левее! — хрипел он, сворачивая в щель между обгоревшими стенами. — Через подвал двенадцатого дома! Там проход в соседний двор!

Мы спустились в тёмный подвал. Пахло жжёной тканью и мокрой штукатуркой. Носилки с Вороновым застревали между столбами, Прохор и Сидоров кряхтели, протаскивая их. Девочка на руках у Зыкова тихо плакала. Мы вылезли с другой стороны, перебежали открытый пятачок у разрушенной синагоги. В этот момент по параллельной улице с рёвом пронёсся немецкий грузовик с солдатами. Свет его фар скользнул по обломкам стены в метре от нас, но нас не заметил. Комендатура стягивала силы к больнице. Там сейчас, наверное, перетряхивали каждый угол, но здесь нас уже не было.

* * *

Дважды мы отлёживались в чужих подвалах, пока над головой проходили патрули. Остальные остановки длились ровно столько, сколько требовалось, чтобы сменить носильщиков и дать Воронову глоток воды. Я ещё в больнице назначил порядок движения и смены, поэтому даже теперь, когда Архип почти волок меня за ремень, люди продолжали выполнять план без новых приказов.

К рассвету мы добрались до окраины. Здесь бомбёжка прошлась лишь краем: попадались выбитые окна и сорванная черепица, но улицы уцелели. Покосившиеся заборы, огороды, лопухи. Воздух пах печным дымом, а не гарью и кровью.

Прохор оказался местным и сразу понял, о каком костёле говорил Стефан. За ним нашлось три красные крыши. Первые две были черепичными и слишком новыми. Третья — ржавая, над большой покосившейся избой, с выбеленной печной трубой.

Девочка на руках у Зыкова увидела дом и вдруг перестала плакать. Потянула старшину за ворот и показала пальцем:

— Тётя Ядвига… там.

— Значит, пришли, — выдохнул Прохор, опуская носилки.

Он трижды быстро постучал в ставень, как велел Стефан.

За ставнем что-то скрипнуло. В щели мелькнул глаз. Потом дверь приоткрылась, и в проёме показалось испуганное, морщинистое лицо старой женщины.

— Кто такие? — прошептала она с акцентом.

— От Стефана, — хрипло ответил Прохор. — С дочкой его.

Женщина ахнула, распахнула дверь пошире и махнула рукой в темноту сеней.

— Заходите, быстро! Христос ради, заходите, пока не увидали!

Мы завалились внутрь, женщина торопливо заперла дверь на засов, накинула цепочку.