Перед самым выходом я подошёл к яме с пленными — глянуть напоследок.

Немцы сидели смирно. Шрайбер поднял голову на звук шагов — спокойно, без суеты, с той самой лёгкой, невозмутимой полуулыбкой на губах. Будто не в яме сидел, а в приёмной у начальства.

Я смотрел на него сверху вниз и думал: вот сидит человек, который наверняка знает больше, чем мы думаем. Вчера Зыков собирался расколоть его с утра — не вышло, утро у нас нынче другое. Сначала обезопасить лагерь, потом допрос.

Правда, было ещё кое-что. Если у нас всё получится и этих браконьеров мы найдём, обезвредим, то появится новая проблема. Как отреагируют в деревне из-за их пропажи? Поймут, что мы реально здесь, или будет что-то другое?

В самый разгар этих раздумий ко мне подошёл Чук.

— Пора? — спросил он шёпотом.

Я оглядел его. Блин, ну ведь он моложе меня выглядит. Точнее, моложе этого «Стаса». Совсем худой, мелкий, с острыми скулами и торчащими ушами. Ему бы что-то другое, но не эту войну…

— Пора, — я положил руку ему на плечо. — Чук, если что-то пойдёт не так…

— Не пойдёт, — оборвал он меня. — Я вернусь.

И после этих слов, он ушёл…

* * *

Ждали мы очень долго.

Лагерь за спиной затих. Фрол, как и договаривались, сел за пулемёт у гати. Даша с MP-40 осталась у погреба, рядом с Верой, ребёнком и Янкой. Петька сидел на посту и, наверное, впервые в жизни хотел оказаться где угодно, только не там, где ему приказали быть.

Всё было готово, и я, ожидая врага, сидел на пеньке в назначенном месте и слушал. В руке сжимал «Парабеллум». От сырости снова пробирал озноб: отвар держал до полудня, а потом тело напомнило, что я не выздоровел, а просто временно перестал разваливаться.

Ближе к полудню, когда туман немного рассеялся, но солнце так и не пробилось сквозь серую пелену, наконец началось.

Сначала послышался звук: хруст валежника где-то в стороне ложной тропы. Потом тяжёлый топот, как будто кто-то бежал.

Я слез с пенька, отошёл в сторону и вытянул «Парабеллум» перед собой.

Из кустов на тропу, ведущую к просеке, выскочил Чук. Он бежал, низко пригибаясь, перепрыгивая через корни. За ним, в двадцати шагах, ломился мужик, с рыжей бородой и двустволкой в руках. За «рыжим», чуть отстав, мелькал второй.

Чук влетел в узкую горловину между омутами и… исчез. Просто растворился в зарослях осоки и мха, как рыба в воде.

Бородатый на секунду замер, опустив ружьё. Он не понял, куда делся мальчишка. Огляделся. Второй налетел на него сзади, едва не сбив с ног.

— Куда⁈ Куда он делся⁈ — зашипел бородатый, поводя стволами.

— Там нет никого, Стёп!

Ага, значит рыжий это Стёпа, а второй — Ваня. Ладно, будем знать.

— Давай, уйдём⁈ — не унимался Ваня. — Тут трясина!

Стёпка вскинул двустволку туда, где только что мелькнул Чук.

Я уже тянул «Парабеллум» на линию выстрела, понимая, что если он нажмёт — вся наша тихая охота пойдёт к чёрту.

И в этот момент Зыков дал сигнал: короткий свист, имитирующий птицу.

Гена Сидоров как чёртик из табакерки выскочил из-за толстой коряги справа от Стёпы. Он не стал тратить время на окрик. Ударил прикладом винтовки снизу вверх, целя в руку с двустволкой.

Стёпка взвыл, роняя ружьё. Один курок всё-таки щёлкнул, но ствол уже ушёл в мох, и выстрела не было. То ли пустой патронник, то ли старый капсюль дал осечку. Я в такие подарки судьбы не верил, но принимать их умел.

Стёпка инстинктивно левой рукой полез за голенище сапога, куда, видимо, засунул охотничий нож, но Гена был быстрее.