— Ты готов? — спросил я. — Пора решать по Кулаковым.

— Готов.

— Стёпа в яме, Гена при нём. Ваня у бани, связан, с повязкой, привязан к бревну. Спит, вроде. В избе трое дрыхнут, будить не хочу — значит, разговаривать с ним будем в бане. Стены там в два бревна, так что там ни делай, шум наружу не выйдет.

— Идём.

Мы обошли избу и завели Ваню в баню. Пленник был жалок. Как только он понял, что это мы, он тут же дёрнулся, и задрожал ещё сильнее. Когда сняли повязку — его глаза сами всё выдали: они метались, не задерживаясь ни на секунду, то на мне, то на Зыкове, который смотрел на него, как на дерьмо.

Я стоял над Ваней сверху вниз и молчал. Пусть прочувствует. Пусть слышит, как бьётся его собственное сердце.

— Где немцы? — заговорил я наконец. — Сколько их? Откуда пойдут?

Ваня сглотнул, кадык дёрнулся.

— Не знаю… мы только следы искали… Стёпка всё решал… я ничего, я только за ним ходил…

Зыков сделал полшага вперёд, присел на корточки и процедил:

— Ты думаешь, мы с тобой тут в игрушки играем? Загадки загадываем?

— Я не…

— Значит, слушай сюда, Иван, — Зыков разогнулся. — Ты уже сделал всё, чтобы мы тебя пристрелили, как псину. Так что-либо говоришь, либо в могилу. Ну.

Ваня всхлипнул и попытался вжаться в стену, будто это как-то могло его спасти. И тут я сделал свой ход. Присел напротив и сказал холодным, спокойным голосом:

— Значит так, Ваня. Расскажешь всё — умрёшь быстро. Один удар, и ты ничего не почувствуешь. Начнёшь юлить, тянуть, врать — умирать будешь долго. Очень долго. Я это умею. Понял меня?

Ваня долго смотрел на меня, перевёл взгляд на Зыкова, словно тот должен был сказать, что я шучу. И, когда понял, что не шучу, затрясся ещё сильнее.

И сломался.

Сначала мы вообще не разбирали, что он нёс, пришлось дать подзатыльник. Но потом, наглотавшись своих слюней и соплей, он заговорил членораздельно.

— Немцы… они… дня через два только пойдут…

— Куда?

— Опушку болота прочёсывать… — Ваня судорожно икал, слюна тянулась по подбородку. — Стёпка… Стёпка их проводник. Он обещал сухие гривы показать и гать… он же тут всю жизнь… а я не хотел, братцы, честно! Это всё Стёпка! Он сказал, муки дадут, а то помрём с голоду…

Я слушал, кивал, но не перебивал. Мне нужны были не его эмоции, а сухие факты.

Значит, два дня. Если Ваня не врал и если немцы сами не решат ускориться. В таких делах срок, названный пленным, надо делить пополам. Считать у нас есть не «двое суток», а сутки с хвостом. И проводник, который знает каждую кочку и тропку. Вот же ж…

Когда Ваня замолк, опустошённый и дрожащий, я поднялся.

— Веди его к яме.

Зыков рывком поднял Ваню за локоть и потащил. Тот заскулил, попытался упираться, но старшина был сильнее.

У ямы, где сидел связанный Стёпка, сидел Гена. Увидев нас, Сидоров напрягся, перехватил винтовку поудобнее.

— Поднимай, — велел я, кивнув на яму.

Сидоров принялся за дело. Когда Стёпку выволокли наверх, Ваня запищал. А вот его брат, кажется, всё понял сам. Усмешка, которая держалась на лице Стёпы, пока его тащили наверх, сползла и сменилась яростью.

— Чего уставился, трус⁈ — заорал Стёпка, выплёвывая кровь и землю. Пришлось разок приложить его, чтобы был потише. — Если ты им хоть слово сказал, я тебя, сука, на ремни порежу!

Ваня зарыдал и зажмурился. Но мне нужно было, чтобы он видел. Я кивнул Зыкову, и тот схватил ноющего за волосы, запрокинул ему голову.