Я коротко кивнул ему, ничего не сказав, и двинулся дальше. По пути встретил стариков — они, понятное дело, уже были в курсе.

— Держись, командир, — сухо произнёс Архип. — На твою долю много выпало.

Я лишь кивнул и повернулся к Даше. Она стояла у погреба, скрестив руки на груди. Вой Вани, наверное, слышали даже там. Или она просто увидела мои руки.

Я ждал привычного — «сволочь ты, Стас». Но сейчас она промолчала. Только смотрела долго, будто заново меня разглядывала.

— А тот, второй? — спросила она наконец. — Ваня.

— Живой, — ответил я. — Пока.

Она кивнула и ничего не добавила. И это её молчание сказало больше слов: спорить она уже не будет.

— Как Вера? — спросил я, чтобы уйти от этого.

— Держится. Ребёнок спит. Температура не растёт. Если будет бой, надо уводить их в Новики. По тропе Чука.

— Уводить будем и без боя, — ответил ей. — Тропу поведут Ганна с Чуком, они её знают. Твоё дело — Вера, ребёнок и все, кто в дороге свалится. Петьку возьмёшь тоже. Вера окрепнет — и вам тут больше нечего делать.

Она кивнула и скрылась в дверях. А я направился к Шрайберу.

* * *

Немца уже достали из ямы. Посидеть в темноте бок о бок со свежим трупом — это тоже психологический прессинг. Он сидел в углу, связанный по рукам и ногам. И первое, что бросилось в глаза, спокойное лицо. Слишком спокойное для того, кто только что вылез из ямы с мертвецом.

Услышав шаги, он поднял голову, улыбнулся. Но то ли что-то заметил в моём лице, то ли просто понял, к чему пойдёт разговор, ухмылку убрал.

— Ты знаешь, что я сделал? — спросил я по-немецки. — Понимаешь, на что я способен?

Шрайбер чуть приподнял бровь, будто удивился моему акценту и медленно кивнул.

— Знаешь, за что? — продолжил я.

Немец наклонил голову, не сводя с меня глаз.

— Да. За предательство, — голос у него был хриплым. — За то, что он предал свою страну ради муки. Пошёл против своих. Ты убил его над нами.

Я усмехнулся без капли веселья.

— Да. И если ты думаешь, что для меня есть разница между тобой, немцем, и этим уродом, то ты сильно ошибаешься. Вы для меня одинаковы. Враги. И неважно, кто в какой форме и на каком языке говорит.

Я сделал паузу смотря на немца. Шрайбер не отвёл взгляда. Слушал внимательно.

— Ты умный человек, Шрайбер, — я присел на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. — Ты понимаешь мой язык, ты всё это время слушал, считал, ждал. Так вот. Сейчас ты скажешь мне правду. Без игр и попыток тянуть время. Где ударят немцы? Как пойдут?

Я поднял «Парабеллум» так, чтобы немец видел тёмное жерло ствола.

— Ты умный. Ты понимаешь, что будет дальше. И если скажешь что-то полезное…

— Проживу на один день больше, — сказал он на чистом русском. — А может, и на два.

Вот и всё. Три дня я проверял его на мелочах — корень, шаг, ухмылка, вчерашнее «понял». Не выдумывал. Он понимал нас с самого начала. От того, что я был прав, легче не стало. Стало только холоднее.

— Верно, — я тоже перешёл на родной язык, будто мы всегда так и говорили. — А будешь молчать или врать — сам понимаешь.

— Я не простой солдат.

— Может быть, — я улыбнулся. — Только зачем мне лишний рот? Выведу тебя к той же яме — и ляжешь вместе со своими.

— Ты убьёшь остальных пленников?

— Да, — я спокойно ответил.