— Двигайся, болван! — я шагнул ближе, будто собирался лично стащить часового вниз, и этот напор сбил немца с толку.

Тот начал неловко сползать, цепляясь за сучья, теряя равновесие. Было слышно, как он сопел и пыхтел… было видно, как его ноги, точнее, сапоги, скользили по коре дерева. И он был…

Да боже, какой он часовой? Разгильдяй, как по мне. И как только он спрыгнул с нижней ветки, разогнулся и что-то ляпнул, начиная поворачиваться в мою сторону, я приступил к плану. Схватил немца за плечо и ударил ножом — снизу, под ребро, влево, чтобы достать сердце. Параллельно, я отпустил его и закрыл рот ладонью, чтобы он не закричал.

Лезвие вошло мягко. Немец дёрнулся, схватил меня за запястье, но было поздно. Его хватка очень быстро ослабла. Он что-то прохрипел, но на этом всё и закончилось. Я помог ему «прилечь», и, для верности, ещё раз ударил ножом в ту же область.

Когда понял, что дело сделано, вытер лезвие о его форму, спрятал нож, поправил свою форму. Теперь путь к палатке был чуть свободнее. Я посмотрел в сторону, где должен был быть Зыков. Темнота. Но я знал, что старшина уже работает.

* * *

Зыков бесшумно подбирался к первому наземному часовому сзади. Немец стоял ссутулившись, будто пытался спрятаться от ночного холода, и именно в эту секунду потерял бдительность. Зыков действовал чётко: одна рука зажимает рот, во второй был нож, который тут же попал в нужное место. Часовой осел, не успев даже дёрнуться. Через несколько секунд, враг лежал на земле, неподвижный и безвредный.

Второй часовой, стоявший чуть дальше, отвлёкся на странный шорох в стороне — Зыков ещё загодя, подбираясь, бросил в осоку комок земли, и немца потянуло на звук. Он сделал шаг в сторону, наклонился, вглядываясь в темноту, и в этот миг Зыков вышел из тени. Нож пришёлся в грудь, свободная рука Зыкова, на лице, чтобы немец не заорал. В общем, всё прошло без единого выстрела, в полной тишине, нарушаемой лишь ветром в кронах.

* * *

А по флангам, почти в одно время, отработали Архип с Сидоровым. Каждому досталась своя пулемётная точка. У сошек коротали ночь дежурные номера — где один, где двое, все полусонные. Архип снял своего ножом и придушил ремнём напарника; Сидоров сработал грубее, но так же беззвучно — навалился, зажал рот, клинок под лопатку. Оба пулемёта, главная наша головная боль, замолчали, не сказав ни слова.

Я видел, как Зыков махнул рукой, показывая мне: периметр чист.

«Молодец. Пулемёты сняты, часовые тоже. Теперь — палатка», — подумал я и, откинув всё лишнее, двинулся вперёд, ровно, как настоящий унтер. Даже физиономию скривил такую, будто меня достали все эти солдаты. Хотя лагерь уже спал.

Фрол и Чук тем временем подбирались к повозке. Я видел их силуэты и понимал, парни справятся без меня. Сделаю всё так, как надо.

Когда я добрался до штабной палатки, её полог кто-то отодвинул. У меня было ощущение, что всё, сердце упало в пятки и нам жопа. Но, из неё, спиной вперёд, вышел какой-то солдат. Он не заметил меня, закрыл «вход», и пробормотал на немецком:

— Больше часовых ему нужно, ага… сам спит, как будто…

Я не дал ему договорить. По старой схеме, сзади, зажал ему рот и ножом проковырял дырочку в сердце. Часовой, если это был он, тихонько всхлипнул и начал оседать. Я подхватил его за подмышки, и оттащил за палатку, стараясь не шуметь. Не дай бог, кто-то выйдет и увидит тело, пока я там… рыскаю.

Зыков, в этот момент, подошёл ко мне. Хмуро посмотрел на моё лицо, потом кивнул на палатку, мол, вдвоём может? Ну, по крайней мере, я это так понял. Подошёл к нему вплотную и прошептал на ухо:

— Я пойду один. Займись соседней палаткой. Послушай, храпят не храпят… затем найди Фрола, когда он закончит, и зачистите одну палатку, но, чтобы без звука!

Тот улыбнулся и быстро закивал, словно сам это и планировал сделать.