Итоговый бой длился всего пару минут, но в моём восприятии он шёл как будто бы час. Время просто растянулось. Двадцать человек. Я не считал убитых — считал собственные вдохи, чтобы не сблевать прямо здесь. Устал, откровенно говоря. Может, дело было в болезни, может, слишком уж динамично всё происходило, в общем…

Когда упал последний немец, на поляне наступило относительное затишье. Остался только треск огня, гулкое биение крови в ушах да тихий, жалобный стон кого-то из раненых.

Я начал вставать, чтобы осмотреться и сделать следующий шаг, но внезапно, начал заваливаться. Земля буквально ушла из-под ног и я рухнул на колени, уперевшись руками в мох.

В следующую секунду из груди вырвался кашель: рваный, влажный, с бульканьем. Он рвал горло так, что мне пришлось согнуться в три погибели, пытаясь справиться с этим приступом. Только вот не получалось. Кашель только усиливался, выколачивая из лёгких остатки воздуха. Из глаз потекли слёзы, перед глазами поплыли красные круги.

Когда приступ немного отступил, я сплюнул на траву. Зыков подскочил ко мне, схватил за плечи, помог сесть.

— Командир! — его голос был громким. — Ты ранен?

Я отрицательно покачал головой. Ранение было бы проще. Пулевое или осколочное — это плоть, это можно зашить, перевязать, вынести с поля боя. А это была болезнь. Она выжигала меня изнутри уже сколько времени… и сейчас, когда адреналин отступил, она взяла своё с лихвой.

Остальные тоже подошли. Сидоров стоял чуть поодаль, сжимая в руках автомат, его взгляд бегал между мной и полем боя. Архип молча занял позицию за деревом, контролируя подступы, готовый в любой момент открыть огонь. Фрол и Чук были ближе всех к поляне, понимали, что, если кто-то встанет или дёрнется, нужно было сразу же стрелять.

Но, даже несмотря на «общую картину», и врага там, в зареве пожара, они всё равно все смотрели на меня, по большей части. Они переживали за меня, ведь я был их командиром, я привёл их сюда, отдал приказ на этот бой. И теперь моё тело сдавало позиции. Лихорадка убивала меня. Если я умру, они останутся без руководства в тылу врага. Хотя…

Тот же Зыков спокойно себе сможет взять командование и вывести людей. Только вот, будет ли он выводить⁈

— Нормально, — прохрипел я, вытирая рот рукавом. — Просто кашель. Нужно осмотреться. Собрать всё, что может пригодиться.

— Тебе нужен врач и лекарства, Стас, — тихо сказал Зыков, не отпуская моё плечо. — Ты весь… горишь, ещё чуть-чуть, и сам понимаешь, что с тобой будет. Может, ну его всё? Соберём и в деревню?

— Нет, — огрызнулся я. — Помогите встать.

Зыков и Сидоров подняли меня на ноги. Земля качалась под ногами, как палуба корабля в шторм. Ноги стали ватными, колени подгибались, но я устоял. Командир не имеет права болеть. Командир не имеет права умирать. Пока его люди идут за ним, он обязан вести их.

Мы вышли на поляну. Тела немцев лежали в неестественных позах среди воронок и обломков. Некоторые обгорели так, что невозможно было узнать в них людей.

— Фрол, — позвал я сапёра, мотая головой в разные стороны. — Глянь, что там с машиной.

— С какой?

Я повернулся к старику, молча поднял руку и указал на «Кюбельваген», стоявший в тени, под лапником у офицерской палатки. С канавы его было не разглядеть, вот я его раньше и не считал. Фрол обошёл машину кругом, осмотрел колёса, днище, заглянул в моторный отсек.

— Чисто, командир, — доложил он, выпрямляясь. — И бак полный, судя по стрелке. Только вот ключи…

Ключи… я подошёл к тому, что осталось от палатки Юргенса. А там было только тело на кровати, да стол. Всё остальное в какой-то момент просто сорвало.