Всё, начали.

Выстрел моего пистолета… был очень громким в этой тишине. Проснулись, пожалуй, все. Мы с Зыковым метнулись назад, к оврагу. С флангов, коротко и зло, ударили Архип и Сидоров — не давая выскакивающим из палаток немцам опомниться, отсекая их и сгоняя туда, куда мне и было нужно, — к повозке. До меня доносились крики: кто-то наткнулся на свежий труп с дырой в груди, кто-то звал лейтенанта, но самое главное, что я разобрал в этой каше:

— К оружию!

Враги стягивались к повозке, не понимая, что именно там их и ждёт смерть. Когда мы скатились в овраг, Фрол чиркнул спичкой и поднёс огонёк к бикфордову шнуру. Фитиль зашипел, плюнул искрами и побежал к повозке — к которой всё гуще лепились ничего не подозревающие солдаты.

Глава 15

Когда большая часть немцев ринулись к повозке, она рванула так, что заложило уши. Повозка даже подпрыгнула из-за взрыва.

Кого-то задело, но это было ещё не всё. Почти сразу же сработал второй заряд. Ось сломалась, колесо подкинуло вверх, и повозка рухнула на бок, придавив край ящика с боеприпасами. Огонь тут же пополз по земле, «пожирая» промасленные тряпки.

Через мгновение туда полетела граната, как мне показалось, с позиции Зыкова, а вот после… боеприпасы в повозке начали рваться. Пулемётные ленты срабатывали, гранаты взрывались одна за другой. Немцы, стоявшие ближе всего к повозке, погибли мгновенно! Их разорвало на куски, раскидало по поляне, а те, кто находился дальше, попадали на землю, закрывая головы руками.

Суматоха стала всеобъемлющей. Крики, топот, взрывы слились в единый оглушающий гул, и, казалось бы, план выполнен, но мы не стали бежать. Враг был раздавлен, дезориентирован, лишён управления. В такие минуты бегство — непростительная роскошь. Их нужно было добивать, иначе они бы опомнились, собрались ну и… дальше — всё и так понятно.

— Огонь! — заорал я настолько, насколько смог.

Я вскинул винтовку. Дистанция, в целом, была плёвая, какие-то там пятьдесят метров. Через мушку я видел спину немецкого ефрейтора, пытавшегося вытащить раненого товарища из-под горящих досок. Палец сам нажал на спуск. Приклад ударил в плечо, ефрейтор дёрнулся, выронил ремень винтовки и плашмя упал на спину, увлекая за собой раненого.

Справа ударила винтовка Архипа. Старик косил тех, кто пытался отползти от горящей повозки в сторону леса. А Зыков не стал хвататься за винтовку. Он перекатился к брошенному пулемётному гнезду, где ещё недавно лежал заколотый расчёт, вскинул сошки MG на бруствер и дал длинную. Ствол был заправлен немецкой же лентой. Трофейный пулемёт зашёлся коротким злым лаем, и фигуры, метавшиеся у пожара, посыпались, как срезанные. Свой же пулемёт бил по своим — и в этом была какая-то особая, тошнотворная справедливость. Лента кончилась быстро, основной запас ушёл вместе с повозкой, но и того, что было, хватило.

Немцы не могли организовать сопротивление. Они метались по поляне, освещённые заревом собственного пожара, превращаясь в идеальные мишени. Некоторые пытались стрелять в разные стороны, наугад. Но из-за общего шума, этих вот самых взрывов, они были полностью дезориентированы. А мы били из-за укрытий, по одному. Это была не битва — это была работа. Грязная, механическая, без всякого азарта.

Один солдат, который выскочил из палатки последним, посмотрел на всё происходящее и плюнул на всех. Побежал к опушке, даже не взяв с собой оружие. Архип вскинул винтовку, прицелился и после выстрела бегущий кувыркнулся в траву. Понятно было, что Архип не промазал.

В тот же момент Сидоров метнул гранату в группу солдат, пытавшихся спрятаться за опрокинутой повозкой. В общем, если кого-то и не убило, то покалечило. Там уже, разберёмся, скольких нужно будет добивать.

Итоговый бой длился всего пару минут, но в моём восприятии он шёл как будто бы час.