В воздухе висел запах гари, по обочинам валялись обломки повозок, перевёрнутые велосипеды, разбитые ящики. Кое-где на стенах домов виднелись следы от пуль, а на углах, там, где ещё недавно висели афиши, теперь были приказы комендатуры. Мы даже остановились около одного из «приказов», чтобы я лично убедился в том, что город окончательно оккупирован немцами.

— Город весь под немцами, а где немцы — там и лекарства. Не в поле же им раненых латать — наверняка развернули тут свой госпиталь. — Нужно его найти, — подытожил я Гене.

— Уверен?

Я лишь коротко кивнул, и мы двинулись дальше.

Два дня. От силы три. Столько отмерила мне эта дрянь в лёгких, если я не найду порошки. И добрую половину этого срока я уже спалил — на дорогу, на болота. Каждый час в этом городе — час, который у меня отнимают. Я поймал себя на том, что считаю их, как патроны в пустеющем магазине.

Когда мы проезжали мимо группы немецких солдат, те, завидев офицерскую форму, тут же вытягивались по стойке «смирно». Каждый вскидывал ладонь к козырьку, приветствуя офицера.

Я отвечал коротким небрежным кивком, ровно настолько, чтобы не вызвать подозрений, но и не показаться слишком дружелюбным. Для них я был уставшим, раздражённым лейтенантом, который видел слишком много смертей и не желал тратить слова на рядовых.

Местные, впрочем, на эти церемонии не обращали внимания, но меня ненавидели всей душой. Старик у разрушенного забора даже не попытался отвести глаза, смотрел прямо на моё лицо, будто пытался запомнить его и проклясть. А мальчишка лет десяти, стоявший рядом с матерью, вдруг резко дёрнул её за рукав и прошептал что-то, указывая на машину. Женщина тут же зажала ему рот ладонью и потащила прочь, в тень двора. От греха подальше.

Машину тряхнуло на выбоине посреди разбитой мостовой, сиденье подо мной дрогнуло, и этот мелкий толчок отдался в висках тупой, давящей болью. Я прикрыл глаза на долю секунды, но тут же открыл их снова. Мне нельзя было спать, да и расслабляться тоже. Я должен был всё это увидеть, контролировать каждый шаг…

«Как же херово, а…»

Гена вёл машину уверенно, стараясь не привлекать лишнего внимания. Он держался в потоке других немецких транспортов, которые здесь были. Не обгонял, слава богу, но и не стопорился.

Я видел, как его потряхивало иногда, он, как и все мы, был просто на пределе. Если кто-то захочет с нами пообщаться — всей конспирации конец. Да и нам тоже.

Чем глубже мы въезжали в город, тем заметнее становилось, как преобразилось всё вокруг. По тротуарам шагали немецкие патрули, по дорогам хреначили грузовики с солдатами в кузове. Тут, даже, висели вывески на немецком языке, вперемешку с польским и русскими названиями. Жизнь здесь, разумеется, была, но это была жизнь под прицелом.

Вскоре, мы миновали костёл. Его шпиль был цел, но витражи выбиты, а стены закопчены. У входа стоял немецкий грузовик, и солдаты в замасленных рабочих кителях, без ремней, таскали внутрь ящики.

«Чё там? Склад? Гарнизонный пункт?»

На одном из перекрёстков нас остановил военный полицейский и это было проблемой… Полицейские — они дотошные, они проверяют каждый документ под лупой, они задают вопросы.

— Стоять! — он поднял жезл.

Гена плавно затормозил, и напрягся ещё сильнее.

— Выдохни, — прошептал я. — Сейчас всех нас спалишь!

Полицейский подошёл к машине, заглянул в кабину, затем начал рассматривать моё лицо. Впрочем, на мне он долго не задерживался, больше рассматривал остальных.

«Ну же, говнюк, пропусти нас. Не видишь, всё зер гуд?»

— Господин лейтенант, куда направляетесь? — спросил он и тут же протянул руку: — Путевой лист.