Листа у меня, ясное дело, не было. Секунду я держал паузу, потом медленно, очень медленно повернул к нему голову — тяжело, зло, как смотрят на муху.

— В Гродно, в комендатуру, — процедил я на немецком сквозь зубы. — Лист сгорел вместе с водителем и повозкой под Высотой. Хочешь доложить — докладывай, я подожду. Как тебя записать?

Полицейский моргнул. Связываться с раздражённым офицером, да ещё с потерями за спиной, желающих не находилось.

— Проезжайте, господин лейтенант.

Гена включил передачу, и машина плавно тронулась. Я не оглядывался на полицейского. Нельзя было показывать облегчение. Когда мы отъехали на пару сотен метров, Зыков тихо произнёс:

— Пронесло.

Я не ответил. Ибо его это «пронесло», было ровным счётом до следующего столба, патруля, или до следующего взгляда, который задержится на секунду дольше чем нужно.

Мы двигались дальше. Улицы стали уже, дома ниже, приземистее. Это уже был не центр, а окраина, переходящая в частный сектор. Здесь разрушений было меньше, но грязи больше.

Местные попадались реже, чем в «центре». Но даже они смотрели на меня как на говно: женщина с ведром у колонки, старик, тащивший на спине мешок. Все они поглядывали на нашу машину с одним и тем же выражением лица, которое нельзя было перепутать с чем-либо.

Для них я был врагом, и, если бы не патрули, которых здесь было достаточно много, в меня бы явно попытались чем-то запульнуть.

В общем, мой маскарад хорошо работал не только на немцев, но и местные не могли знать, кто я такой на самом деле. И что было не менее хреновым, каждый встречный мог оказаться связным, партизаном, подпольщиком. И для них мы были не спасающейся группой, а вражеским патрулём.

Этот парадокс сводил с ума. Помощь могла быть рядом, в каждом доме, в каждом подвале, за каждым забором, где мы могли бы отсидеться, но она никак не смогла к нам пробиться сквозь этот проклятый чужой китель с офицерскими погонами.

Я поймал взгляд Зыкова в зеркале заднего вида. Он едва заметно качнул головой, будто спрашивая:

«Как ты?»

Но я на это ничего не ответил. Подавил в себе кашель, и просипел, обращаясь к Гене:

— В больницу мне надо… что-то совсем накрывает.

Тот кивнул:

— Я вижу, командир. Там, дальше, — тихо продолжил он, — будет больница. Я тут по весне стоял, с ротой, раненого возил на перевязку — дорогу помню. Только вот… вдруг там немцы?

— Не переживай, разберёмся. Главное — лекарства.

Как только дорога пошла чуть вверх, мы поднялись в горку, как перед нами открылась небольшая площадь. На ней стояли два «Хорьха», рядом кучковались солдаты. Гена тихо матюгнулся, на что мне пришлось шикнуть, мол, тишина.

Наше появление, впрочем, никого не волновало. Солдаты спокойно себе бездельничали. Кто-то курил, кто-то переговаривался, а кто-то просто стоял и пялился перед собой. И, в целом, всё складывалось так, как нужно, пока из дверей больницы не вышел немецкий офицер.

«Твою же-ж…»

Офицера сопровождали трое солдат, державшихся чуть позади и сбоку. Офицер что-то резко бросил одному из курящих, и тот тут же затушил сигарету каблуком. Затем, то ли лейтенант, то ли… хрен его разберешь с такой дистанции, повернул голову в нашу сторону.

Тут у меня сердце в пятки провалилось. Я только было хотел приказать Гене разворачиваться, как осёкся. В целом, а нахрена?

Но Гена не выдержал. Костяшки на руле у него побелели, кадык дёрнулся — и он сам сделал «ход». Медленно опустил педаль газа, положил ладонь на рычаг передачи. В этом вот жесте, я плюс-минус понял, что он собирался сделать. Он хотел плавно остановиться, и развернуться… тем самым — подставив нас под удар и внимание.