Зыков хотел возразить, но передумал. Только сунул мне в руку фонарь и достал пустой мешок.

— Если через десять минут не вернёшься, — сказал он, — идём на шум.

Я кивнул и шагнул в проём, за ним была лестница с истёртыми ступенями, ведущая вниз. Воздух здесь был прохладнее, пахло землёй и плесенью. Я включил фонарь, и его тусклый луч выхватил из темноты сводчатый коридор, уходивший куда-то вглубь, под больницу. Стены были из старой, местами осыпавшейся, кирпичной кладки… воняло тут, конечно… даже не сыростью, а каким-то тухляком. Аж блевать хотелось. Плюс ко всему, под ногами были лужи, какие-то обломки и куча мусора.

Мы двинулись вперёд, и вскоре коридор разветвлялся — налево и направо. Я посветил фонарём. На стене слева, у самого свода, — стрелка, наспех мазнутая белой краской, и рядом короткое немецкое слово. «Kohle». Уголь. Больше — ничего.

Как будто бы хоть какой-то ориентир. Или, наоборот, ловушка?

— Куда двигаем? — спросил Гена.

— Направо, — решил я.

Первый же поворот направо уткнулся в завал: свод обрушился, кирпич и балки перегородили ход по грудь. Тупик. Мы потеряли минут пять, пока сунулись обратно и нашли обход — низкую дверь, за которой начиналась лестница вверх. Пять минут, которых у меня не было.

Прошли пару коридоров, поднялись, толкнули ещё одну дверку… вышли в какой-то корпус, и тут до меня донеслись голоса. Немецкая речь.

«Сука».

Я вдавил кнопку фонаря — темнота упала разом, глухая, как мешок на голове. Прижался к холодному кирпичу. Гена замер за спиной — я слышал, как он дышит мне в затылок, часто и неровно. Где-то капало с потолка, и каждая капля била по бетону, как выстрел. Шаги. Двое. Сапоги прошли за стеной, в метре от нас, не больше. Голоса плыли рядом, чужие, спокойные — и медленно, невыносимо медленно поползли дальше, пока не стихли совсем.

Выдохнул я только тогда. Понял, что всё это время не дышал.

Мы выждали минуту и двинулись дальше. Прошли пару коридоров и, даже навскидку, я не мог сказать, в каком мы корпусе. Но, наконец, ещё один коридор вывел нас к приоткрытой двери. За ней было просторное помещение с полками от пола до потолка. Прислушавшись и решив, что внутри никого нет, я направил луч фонаря внутрь и не поверил своим глазам. Банки, коробки, бутылки. Этикетки на немецком, латинском, русском. Всё было аккуратно расставлено, рассортировано. Немцы любили порядок.

— Жди здесь, — шепнул я Гене. — Стоишь на стрёме. Если кто-то идёт — стучи в стену дважды.

Он кивнул и встал у двери, выглянув в коридор.

Я вошёл в аптеку… Глаза слезились от жара, и мне приходилось близко подносить флаконы к лицу, чтобы прочитать надписи.

«Sulfonamid» — сульфаниламид. Я задержал на нём взгляд дольше, чем на остальном. Пенициллина здесь нет и не будет ещё годы — ни у них, ни у нас, это я знал точно. А вот эта серо-белая дрянь в картонной коробке — то самое, что стоит между мной и ямой.

«Беру. Всё, что есть. Целую коробку — и вторую, если найду».

«Morphin» — Морфин.

«Беру».

«Chloramin» — Хлорамин.

«Не то, но пригодится».

«Verbandstoff» — перевязочные материалы.

«Беру».

«Ethanol» — Этанол, спирт, аж… целых три бутыли!

Я сгрёб добычу в мешок — и только теперь, с полной коробкой сульфаниламида в руках, до меня дошло.