— Господин лейтенант… — только и успел прокричать немец, подбегая ко мне, когда я всадил нож ему под челюсть.

Только вот после этого «жеста» ноги отказались меня держать. Всё, крышка.

Колени сами собой согнулись, и я рухнул на мостовую, чувствуя горячую брусчатку. Жар стал просто нереалистичным. Было ощущение, что внутри меня поселилась какая-то маленькая дрянь, и эта дрянь только что пробралась из глотки куда-то в голову. Мало того, эта маленькая дрянь начала бить ногами в черепушку, чтобы выбраться наружу.

— Командир… — Зыков подскочил ко мне и помог подняться. — Ты чего это… нам бы…

— Парни, всё, мне конец, — прохрипел я, понимая, что ноги не держат. — В моей голове маленькая…

Как только я хотел сказать слово «дрянь», вокруг засуетились люди. Я замолк, оборвав себя на полуслове и попытался сфокусироваться на происходящем.

«Да какой тут… всё? — я смотрел на людей вокруг. — Мне бы своих спасти… прямо сейчас!»

Из переулков, из подвалов, из-за заборов начали выходить люди. Те самые, в гражданке, что минуту назад косили немцев. И для нас они были страшнее немцев.

Люди Тарасова приближались к нашему «Кюбельвагену» полукругом, держа нас на прицеле, но никто не стрелял, что было страннее всего. Неужели кто-то из командования заметил, что мы стреляли по немцам?

Повезло, что кто-то наверху разглядел. Больше рассчитывать было не на что.

Только вот была и другая сторона монеты. Был шанс, что нас хотели взять живьём, чтобы пытать и допрашивать. Но даже в этом случае у нас есть возможность выговориться и убедить их, что мы тоже русские.

Зыков и Сидоров напряглись. Они стояли у машины, опустив оружие, но не поднимая рук. Архип вообще потянул руку за спину, к пистолету.

Один из бойцов вышел вперёд. Молодой парень, лет двадцати. Самый чумазый из всех. Лицо было покрыто грязью и сажей, но на левой щеке белел старый шрам, а правый глаз застилало бельмо, делая его взгляд пугающим и неестественным. На его голове сидела немецкая каска, явно снятая с убитого, а в руках он держал трофейный МР-40.

Он злобно сплюнул на мостовую, растёр сапогом слюну и заорал на всю площадь, не оборачиваясь, обращаясь к кому-то за спиной:

— Товарищ капитан! Да какого хрена⁈ Давай шлёпнем этих гадов прямо в ихней колымаге! По мордам же видно, что немцы! Чего их жалеть⁈

Он нервно передёрнул плечами и направил ствол прямо в мою грудь:

— Что, морда ты сраная? Страшно, когда в тебя целятся? Вот и моей маме…

Парень дрожал от адреналина и ненависти. В его глазах я был фашистом. Тем самым, который, ну, судя по его словам, убил его маму. И он, разумеется, хотел крови.

Зыков и Сидоров начали медленно поднимать своё оружие.

— Зыков, Сидоров, — прохрипел я достаточно громко. — Опустите оружие.

Русская речь заставила парня замереть. Точнее, он удивился. Глаза у него округлились, выражение лица сменилось… а я смотрел в его единственный здоровый глаз. Понимая, что так продолжаться не может, я заставил себя отлепиться от капота и, медленно, не делая резких движений, поднял правую руку. Я сбросил на брусчатку «Вальтер», показывая, что я не угроза.

Собрал в кулак остатки сил, чтобы голос не дрогнул, и сказал одно слово:

— Свои.

Глава 18

Мои слова, казалось, остановили само время. Не знаю, как это ещё объяснить… но, в общем, все замерли и смотрели на меня с неприкрытым удивлением. Тот самый боец в немецкой каске замер. Его пальцы на рукояти МР-40 побелели. И сомнений на счёт его намерений у меня попросту не было.