К середине октября климат изменился, по ночам стало холоднее, и некоторое время спустя я заболела, каждый раз мочилась с острой и обжигающей болью, исчезавшей лишь после принятия наркотиков. Это был цистит. Болезнь я сразу вспомнила, поскольку страдала ею в шестнадцать лет, и знала, что подобный недуг быстро лечится антибиотиками, но вот антибиотик без рецепта врача в Соединённых Штатах достать куда труднее, нежели килограмм кокаина либо автоматическую винтовку. Я с трудом ходила, держа спину прямо, но так и не осмелилась обратиться в службу экстренной помощи при больнице, потому что меня бы стали расспрашивать и непременно в присутствии дежурных полицейских.

Я была вынуждена найти безопасное место, чтобы где-то ночевать, и решила обратиться в центр помощи бездомным, на деле оказавшимся плохо проветриваемым сараем с тесными рядами походных раскладушек, где уже находились около двадцати женщин и множеством детей. Меня удивило, что мало кто из здешних женщин смирялись с нищетой, как поступала я; лишь одна-две, точно сумасшедшие, говорили сами с собой или лезли драться, остальные на вид казались ещё вполне ничего. Женщины с детьми были более решительными, активными, чистоплотными и даже весёлыми — они возились со своими малышами, готовили бутылочки, стирали одежду. Я видела одну из них читающей книгу доктора Сьюза, детского писателя, девочке примерно четырёх лет, которая уже многое знала оттуда на память и повторяла вместе с матерью. Не все люди на улице — сплошь шизофреники или хулиганы, как считало большинство, многие были просто бедными, пожилыми или безработными, и всё же большинство — женщины с детьми, брошенные либо сбежавшие, уставшие терпетьразличного рода насилие.

На стене сарая висела афиша с одной фразой, которая навсегда врезалась мне в память: «Жизнь без достоинства не стоит ничего». Достоинство? И тут я с пугающей ясностью внезапно поняла, что сама превратилась в наркоманку и алкоголичку. Полагаю, во мне остались лишь засыпанные пеплом тлеющие угли достоинства, достаточные, чтобы прочувствоватьсмятение, такое же жестокое, как удар в грудь. Стоя перед афишей, я расплакалась и, должно быть, столь сильно расстроилась, что в скором времени ко мне подошла одна из консультантов, проводила меня в свой небольшой офис, дала стакан холодного чая и любезно спросила о том, как меня зовут, что именно я принимаю, как часто, когда подобное было в последний раз, оказаны ли мне необходимые меры помощи и можем ли мы о случившемся кого-то предупредить.

Я знала на память телефон своей бабушки, этого мне уже не забыть, но звонок ей означал как смертельную боль и стыд для неё, так и принудительную реабилитацию и воздержание для меня. Я даже думать об этом не могла. «У тебя есть семья?» — настойчиво спросила меня консультант. Я вся вспыхнула от гнева, как это случалось у меня по любому поводу, и ответила женщине руганью. Она, не теряя спокойного расположения духа, позволила мне выговориться, а затем позволила мне и остаться на ночь в сарае, нарушив правила этимдействием, поскольку одним из условий нахождения здесь было полное воздержание от алкоголя и наркотиков.

Для детей в достаточном количестве имелись фруктовый сок, молоко и лепёшки, также в любое время предоставлялись в пользование кофе, чай, санузел, телефон и стиральные машины, правда, последнее для меня бесполезно, поскольку у меня имелась лишь та одежда, что была на мне. Я потеряла пластиковый пакет со своими жалкими пожитками. Здесь я, никуда не торопясь, приняла душ, впервые за несколько недель, смакуя всей кожей ощущение от горячей воды, мыла, пены в волосах, восхитительного запаха шампуня. По окончании мне пришлось надеть ту же самую дурно пахнущую одежду. Я растянулась на раскладушке, призывая шёпотом свою Нини и своего Попо, умоляя тех прийти и, как прежде, взять меня на руки, сказать мне, что всё будет хорошо, чтобы я ни о чём не волновалась. Они бдели надо мной, гладили свою девочку, гладили своё солнце, успокаивая и убаюкивая кусочек моего сердца.