— Могу еще одно сожрать. Прям у тебя над ухом.

Он чавкал с таким упоением, что у меня глаз дергался.

— Только попробуй. Я тебя с ним в зубах запеку.

Кирилл отмечает, что беседы у нас стали короткими и жуткими, а у меня просто нет сил скрывать раздражение. Они хоть по очереди спят, а я нет. Я работал, играл, читал книжки и слушал музыку на полной громкости — за три часа получил больше шести уведомлений, что пора бы снизить звук. Мне даже костыль подогнали, чтобы я мог сам по себе бродить, но в только пределах комнаты.

У каждого депривация сна проходит по-разному. Кто-то так даже лечит депрессию или другие психические расстройства. Меня бы этот метод загнал в еще большее уныние. К началу третьих суток мне показалось, что я выдержу все. В какой-то момент даже нога болеть перестала и шум в голове прекратился. Но через пару часов я пожалел о подобной самоуверенности…

Головная боль сводила меня с ума. Она не купировалась таблетками, чуть стихала, когда я закрывал глаза, но в ту же секунду меня обязательно окликали, дотрагивались, тормошили. Моя усталость быстро перетекла в злость и раздражение. Я скрипел зубами, только бы не ляпнуть лишнего, и терпел.

Терпел даже то, что боковым зрением улавливал силуэты. В наушниках, сквозь музыку, я постоянно слышал, как меня зовут. Полностью расслабившись, ощущал чужие прикосновения.

Последней каплей стала чистка зубов. Я сплюнул пену и увидел кровь. Зубы вываливались из десен один за одним, стоило мне провести по ним языком. Такие кошмары по любым поверьям не сулили ничего хорошего: я слышал всякое, даже что умрет кто-то из близких. Я испугался бы сильнее, будь у меня близкие, о которых я действительно переживаю. Проблема лишь в том, что я не во сне, а наяву, и в раковине нет моей крови, а все зубы на месте.

Паршиво, когда собственный разум пытается обвести тебя вокруг пальца. Раньше я за таким тянулся. Огромные бабки отдавал, лишь бы ощутить, как пространство и время плавятся. Возьмите все, но засуньте меня в картину Дали, где циферблаты стекают по веткам…

Пробкой затыкаю слив раковины, набираю в нее воды до краев и опускаю туда лицо. Щеки неприятно щиплет холодом, будто вышел покурить в метель из душного помещения. Выныриваю, когда понимаю, что моих рук, которыми я крепко за раковину держусь, кто-то касается.

Рядом по-прежнему никого — только по уши мокрый я и мое кривое отражение.

Живым я себя все так же не чувствую, но остаться один не могу. Не принято, да и шансов снова отхватить у меня больше, чем если бы я был в толпе. Лестница становится моим злейшим врагом, а костыль — самой ненадежной опорой, которая уже успела натереть мне подмышку.

Орущая с двух сторон музыка кувалдой долбит меня по голове. Все, на что сил хватает, — устало сесть на верхнюю ступеньку. Ставлю костыль между собой и перилами. Обнимаю резные деревянные подпорки и прикрываю глаза, чтобы от такой какофонии меня не вывернуло.

Успокаивает лишь то, что бывало и хуже. Выдержал, вывез — значит, и с этим справлюсь.

 11

От недосыпа трясутся руки и мысли сплетаются в запутанный клубок: за какую веревочку ни потяни — не размотаешь.

Пустое начало — пустой конец.

Каждый новый трек звучит как предыдущий и превращается в пыточную зацикленную версию. Чувствую, будто застрял. Лева то и дело поглядывает на часы, но это лишь нервирует: что изменится за пару минут? Откуда столько нетерпения?

Рыжего зову и вслух, и в голове, но тот не приходит.

Я не сплю. Я не могу заснуть.

На ноги поднимаюсь, хромаю до Левы, и когда он на часы снова смотрит, хватаю его за руку. На разбитом циферблате его часов нет стрелок. Если это фальшивка, то где настоящие? Почему Дача нас делит и что на этот раз хочет проверить?

У меня выхватывают опору в виде костыля, и, чтобы не грохнуться, я неуверенно наступаю на больную ногу.