Проще было бы Дачу попросить, но она как будто в прострации. Ее словно сотни чертей где-то таскают и разрывают в разные стороны. Я уже благодарен ей за Рыжего. Остальное как-нибудь вывезем.

Саня не церемонится. Уходит в самый дальний угол, таз швыряет на пол дном вверх и принимается колотить по нему без остановки. Поднимается такой колокольный звон, что любой приход позавидует. Не удивлюсь, если окажется, что Саня был барабанщиком какой-нибудь подвальной группы с названием «ООО „Гаражный кооператив“».

Наш потолочный житель на приманку клюет, и теперь главное, чтобы план сработал как надо и тварь, в попытке пролезть на чердак, не продолбила потолок. Торможу лишь однажды, когда крышку люка открываю и проверяю, не ползет ли тварь обратно. Дальше уже как в лучших играх-бродилках про паркур. По лестнице я не спускаюсь, а почти пролетаю, перепрыгивая через ступеньки и забывая, что не все мое детство прошло на улице. Нырять с забора в кучу свежевыпавшего снега — это не то же, что ползать по поручню. В детстве ни инстинкта самосохранения не было, ни страха высоты. В детстве я не думал, что это может быть не сугроб, а занесенная снегом бетонная плита над теплотрассой с металлическим люком, о который я переломаю себе конечности. Я вообще не думал, что делаю и для чего. Сейчас я стараюсь руководствоваться тем же правилом.

Я кот.

У меня девять жизней.

Звучит как бред, но уверенности в том, что мои новые друзья — а теперь уже семья — не выдуманные, у меня по-прежнему нет.

Приземление получается удачным, а вот найти часы в темноте с моим зрением оказывается гораздо сложнее, чем представлялось. В какой-то момент я просто лихорадочно начинаю руками по полу шерудить, пока часы сами под пальцы не попадут. Саня же ни на миг оборотов не сбавляет.

В итоге часы оказываются между перекладинами перил. Я их подбираю, на ноги встаю и понимаю, что мне в затылок дышат. По коже мурашки пробегают, на лбу пот выступает. Хочется верить, что это реакция на хаотичные и энергозатратные поиски, но если кто-то спросит: «Испугались?» — я отвечу: «Обосрался».

В этот раз меня к полу не примагничивает, и тело на сигналы мозга реагирует. Я лишь голову поворачиваю и боковым зрением вижу, что никого нет. К перилам отшатываюсь и, держась за них, до первого этажа добираюсь. Шаг в сторону приоткрытой двери делаю, и тут же распахивается входная.

Мы с Дэном взглядом пересекаемся, и я торможу.

— Дверь не закрывай, — говорю громко, стараясь перекричать алюминиевый тазик. Кто бы мог подумать, что в наши руки попадет оружие массового поражения в виде таза и Сани с фомкой.

У меня от этой какофонии не на шутку начинает болеть голова.

— Как только я спущусь, готовьтесь.

На вопрос «К чему?» ответить уже не успеваю. Ноги сами тащат меня обратно наверх. Сначала в комнату, за телефоном и старой колонкой, что ждала своего часа, а потом обратно. Тварь упорно потолок роет, и если прислушаться, то слышно, как она уже по дереву шкрябает, а значит, еще чуть-чуть, и там засияет дыра.

Телефон подключаю к колонке и, трек перемотав на середину, нажимаю на Play.

Секс. Гнев. Новый русский рейв.

Колонка от баса дребезжать начинает, а ее звук перекрывает алюминиевый звон. Когда паук на мне полностью сосредотачивается, деру даю из последних сил. На первом этаже колонку выбрасываю в открытую дверь, а остальные в стены вжимаются, чтобы не задело.