Вспоминаю о них, лишь когда к лестнице чердачной подхожу. Чтобы люк открыть, придется шуметь, поэтому часы снимаю с запястья. Приподнимаю крышку, проверяя, что затея это не бесполезная. Крышка поддается, и я застываю, наблюдая за быстрыми движениями изуродованных ног. Бросаю часы вниз, но это не срабатывает. Слишком тихий удар, тварь его не слышит, и все, что мне остается, — это карабкаться вверх. Рожей упираюсь в незнакомое лицо — его обладатель прижимает палец к своим губам. Помогает мне удержать равновесие, чтобы я не слетел вниз, а я обращаю внимание на рукав — бело-бирюзовая олимпийка.

Мне жестами объяснять приходится, что предмет нужен громыхающий, чтобы отвлечь. Изображаю нечто квадратное, показываю, как кидаю, а тварь убегает за подачкой. Незнакомец следит за моей пантомимой внимательно и в сторону отходит. Замечаю, что он, как и я, без обуви, а за ним в отдалении лежит Рыжий.

Он обрубленную цепь приносит; за верхнее звено придерживая, осторожно опускает ее вниз, между мной и люком, и только потом передает в руки. Три пальца показывает, потом два; когда вижу один — швыряю цепь в пролет. Она тарахтит звеньями, и этого шума оказывается вполне достаточно, чтобы паучище уползло, а я за это время с чужой помощью успел залезть на чердак и закрыть за собой крышку люка.

На цыпочках к Рыжему подбегаю и за плечо тормошу. Он дышит, но других признаков жизни не подает, лежит в полной отключке. Незнакомец жестами объясняет, что Миша головой ударился и вырубился. Это понять было проще всего. Ответ на мой немой вопрос, как он его сюда затащил, понять гораздо сложнее. Диалог на языке жестов у нас не клеится, поэтому незнакомец берет меня за руку и принимается выводить по букве на ладони.

Наш общий с Рыжим спаситель — Саня, и рядом с ним я как за щитом.

Мне хочется спросить: «Где ж ты раньше был, Саня?» А потом понял, что Саня тут — единственная помощь, на которую была способна Дача, устроив рейв не для живых, а для мертвых.

 22

Можно было бы обсудить ситуацию, поделиться планами на выходные и решить, какое мясо брать на шашлык, но вместо этого мы с Саней от каждого шороха в полной тишине вздрагиваем. Паукообразное нечто все еще по дому ползает и упрямо со второго этажа не спускается. Я от пола чувствую, как оно по потолку медленно ногами перебирает, и не верю, что мы тут до утра просидим, а остальные продолжат спокойно тусоваться на улице, даже не подозревая, в какую ловушку мы себя загнали.

Взглядом упираюсь в старенький холодильник «ЗиЛ» и осознаю, что если его сюда затащить смогли, то и наш новый питомец залезет. По той остервенелости, с которой он кидается на шум, предполагаю, что он плевать хотел на свою целостность. Оторвет себе лапу или руку и даже не заметит.

Главное — сожрать кого-нибудь.

Кормом для паука мне становиться не хочется. Я вообще не люблю пауков. Лапки, глаза, паутина… Меня от одной мысли о них передергивает. Саня на меня смотрит вопросительно, головой указывая вверх. Отмахиваюсь, чтобы очередной распальцовкой ненароком еще одно чудовище не призвать. Чидори не работает, теневые клоны не создаются, да и техника копирования мне недоступна… Чего понапрасну гнуть суставы?

Дача в спину толкает, и я оборачиваюсь, надеясь на хорошие новости, только ничего положительного не чувствую. Какая-то сплошная безнадега вокруг. Сейчас бы до часов добраться, чтобы время откатить, но они валяются где-то между первым и вторым этажом. Дверь здесь всего одна, и ведет она прямиком в пустое гнилое брюхо.

Мне в голову отбитая идея приходит.

Пальцем по полу стучу, прислушиваясь. Паучок лапками перебирает, вибрация расходится по всему полу и отдает в тело. Стучу кулаком — тварь в ответ в потолок ударяет и хрипит истошно. Смотрю на Саню, который следит за мной внимательно, и вижу в его взгляде понимание.