Больно, кстати.

— Он немного нервный в последнее время.

— Остальные точно были согласны?

— Если бы я здесь был один со всем тем небольшим, но совместно нажитым багажом, ты задал бы этот вопрос?

Ответ очевиден. Я бы о таком даже не задумался. Проблема большой семьи в том, что нужно учитывать мнение каждого, и даже один несогласный имеет больший вес, чем все согласившиеся.

Чисто по-человечески мне обидно. Это задевает меня за живое.

Я единственный, кому здесь угрожает смерть. Единственный, кто может еще хоть что-то потерять, и единственный, кто принял все как должное. Я расту, становясь лучшей версией себя, — не ною, не жалуюсь, не прошусь к мамочке. Без обид, мам, но на тот свет мне рано. Как лучшая версия себя, я игнорирую боль и свои потребности. Даже страхам своим в лицо смотрю, не зажмурившись. А кто-то, не побывав со мной ни в одном замесе и всего раз открыв мне дверь, решил, что я чего-то в этом доме недостоин.

Будь на моем месте Валя… он бы даже не думал. Неважно, что бы она говорила и как бы себя вела, — одного факта, что это плоть и кровь Жени, ему бы хватило, чтобы согласиться.

— Злишься? — после моего продолжительного молчания интересуется Миша.

— Я в бешенстве. — Ответ вызывает на его лице одобрительную улыбку, будто мой гнев — праведный.

— Ну, хоть кто-то со мной в одной лодке. — Он кладет ладонь мне на плечо, и я снова будто у него под крылом оказываюсь. Хочется указать ему пальцем на обидчика — чтобы он вон тому по роже дал. И пока большая собачка будет грызть глотки и рычать, маленькая будет наблюдать, подтявкивая и радостно виляя хвостом.

— Ладно. Пошел он…

Я тут в разных позах корячусь не ради одобрения Дэна. И даже не ради одобрения Рыжего. Ради себя в первую очередь, как бы эгоистично ни звучало.

Моя программа-минимум на каждый день — выжить.

Программа-максимум — выжить, никого не подставив под удар.

А потом уже скандалы, интриги и расследования…

Договорившись, что Дэна трогать не будем, чтобы лишний раз не провоцировать друг друга, мы спускаемся с чердака. Время поджимает. Единственное замечание, которое Рыжему делаю, что убрать наверху ему самому придется. Он же шутит, что в прошлый раз у нас вышла хорошая групповая работа и надо повторить.

— Ты про то, что сидел и говорил, чтобы я ничего трогал?

— Да, но ты меня не слушал и вон какой порядок навел. По чистоте ты тут главный.

Я не успеваю спросить, с чего бы это. В целом этот вопрос никакого веса уже не имеет. Стоит Мише крышку люка опустить, как все двери на втором этаже открываются одновременно. Резко, с силой ударяясь о стены, но не захлопываясь обратно. Внутри комнат — кромешная темнота, и не слышно ни звука. Только тихая возня и шепот с первого этажа.

Рыжий замирает, держится за дверную ручку, толком не успев отцепиться ни от нее, ни от лестницы. Смотрю себе под ноги в полной уверенности, что это не проделки Дачи. Она спокойна абсолютно, у нее мысли лишь о предстоящем веселье и вкусном ужине. Она в нетерпении, и даже наш задушевный диалог с Рыжим никак ее эмоционально не выбил.

— Марк… — тихо зовет Миша.

— Там кто-то есть? — шепотом спрашиваю, не поднимая головы.

— Пока нет. Чего она хочет?

— Это не она. Пошли отсюда.

— На первом этаже бежать некуда.

— Там буквально выход, Миша. Сможешь выйти во двор.

Вспоминаю, что хоть кто-то должен остаться внутри, чтобы другие вышли. Живой или мертвый — сейчас, возможно, неважно.

Дача будто в себя приходит. Ее предвкушение сменяется раздражением, даже злостью. Кто-то смеет трогать ее фигурки и менять правила, которые она устанавливает. Я бы тоже злился.