Перед тем как дверь снова закрывается, вижу, что народ бежит со второго этажа и через другую дверь, что ведет во двор. Меня это удивляет. При мне такого еще не было. Я о таком ни от кого не слышал, и, судя по ошалевшим знакомым лицам, которые появляются на лестнице, удивлен не я один.

Кирилл говорит что-то, но я его не слышу. Его полностью заглушает музыка. Такого тоже никогда не было. Раньше даже голос повышать не приходилось, а теперь я всеми силами пытаюсь дать понять, что мне ни хрена не слышно. Связь у Кира с Дэном тоже нарушена. Они друг к другу тянутся, гнутся и одно ухо закрывают, чтобы разобрать сказанное.

Эта тусовка полностью вышла из-под контроля. Какой бы раньше она ни была, сейчас мутирует в процессе. Я знал, чего ждать, если в гущу событий кинуться, и видел тропки, по которым можно пройти сквозь эту чащу безопасно. Сейчас будто ни сантиметра свободного пространства, а значит, гуща, она же центр, — везде.

Залезешь — сдохнешь.

О Леве, который с места не двигался, пока меня с ног снести пытались, я забыл. Мысль о том, что его старые призрачные кости уже хрустят у кого-то под кроссовками, загоняет меня в одинокое кресло в углу. Пока вдоль стены полз, в меня впечатались дважды, и один раз в эту стену прямо перед моим носом кто-то влетел. От его головы на светлой стене остался кровавый след. Чужое лицо, что лишь на секунду увидеть получилось, мягко сказать, было обезумевшим, но таким счастливым…

Поднявшись над танцующими как в последний раз гостями, принимаюсь искать глазами Леву. Мне хочется найти неподвижную высокую фигуру в олимпийке с огромными буквами на спине — нерушимую скалу с маяком, но ничего и близко похожего в этом океане человеческих тел не наблюдается.

От попытки всмотреться, разглядеть и различить при постоянно меняющемся тусклом освещении начинают болеть не только глаза, но и голова. Я устал анализировать, и мой мозг принимается додумывать то, что не подвластно моему стремительно ухудшающемуся зрению. Система под названием «Марк» в максимальном перегрузе, а это только начало.

С кресла слезаю и будто на дно опускаюсь. Здесь темно, душно, со всех сторон давит. Слева стена, справа толпа, от которой отскакивают инертные частицы в виде отдельных людей. Они бьются друг об друга и обо все подряд и беспорядочно перемещаются. Из этого хаоса рано или поздно должен родиться порядок. Так заверяют законы термодинамики и вселенной и Ницше. Нужно лишь дожить.

Вдоль стены, пока не пришибло, пробираюсь на темную кухню и сразу же спотыкаюсь. Ноги путаются, но мне удается удержать равновесие, чтобы на пол не улететь. Разворачиваюсь, на пол смотрю и в отблесках света вижу Левин олимпос. С пола его поднимаю, ничего не понимая, и в руках верчу.

— Рано или поздно все это закончится, — звучит из темноты голос, и пока его хозяйка сама на свет не выходит, не узнаю, чей он.

На ее лице невозмутимое спокойствие, тогда как на моем — паника. Валя смотрит на меня с презрением и ничем его не маскирует. Ее взгляд тяжелый и к полу меня жмет, будто она управляет гравитацией в этой комнате. На ней анорак Рыжего, который от времени выцвел и растянулся. Про таких говорят: маленькая, хрупкая, но я бы про нее сказал: сука. Холодная, бессердечная и самоуверенная.

Она олимпийку Левы из моих рук забирает и по трем белым полоскам, что от крови стали красными, пальцами проводит.

— Не его я сломать хотела, но ты крепче оказался… Жаль. — Она олимпос комкает в руках, замахивается, чтобы зашвырнуть в толпу, но я перехватить успеваю. Ловлю за рукав в последний момент.

— Монолог главного злодея будет? — Я спокойствие сохранить пытаюсь, а у самого руки трясутся, пока олимпийку на весу сворачиваю.