По лицам видно, что никто подобному настроению вечера не рад, да и вообще, планы у людей другие были, а тут мы вдвоем… Ладно, в основном я, которому каким-то образом нужно свое будущее спасать. Так что сиди теперь, думай, напрягай лишний раз извилины.

— Это насчет Дачи и того, что рано или поздно она начнет нас кошмарить, а через какое-то время мы все умрем. — Лева вещает совершенно спокойно. В основном по той причине, что готов свой дом поджечь и пойти умирать в другое место, но уже естественным путем. Без всяких мистических последствий и тягостного чувства вины, которое будет давить на него после смерти.

Кирилл, сидящий по левую руку от него, вздрагивает.

— Ты в порядке? — спрашивает Лева.

— Просто не думал, что разговор об этом зайдет. — Кир тоже от себя тарелку отодвигает. Единственный, у кого не пропал аппетит, — это Саня. У него вместо желудка черная дыра.

— Может, это домовой? — предполагает Миша.

— Еще скажи молока в блюдце налить и рядом печенье оставить, — парирует Женя. — Я много о домовых слышала от бабушки. Тут вообще другая история.

— Я не знаю, откуда она и кто. Знаю, что живет с нами. Является частью дома и его истории, только этой истории мне никто не рассказывал. Бабку мою мы с того света не вытащим, чтобы допросить, так что… я предлагаю Дачу сжечь.

Лева по-прежнему невозмутим, а вот остальные в шоке.

— Давайте ее позовем. — Посреди громкого спора, в котором каждый, кроме меня и Левы, доказывал, что дом нужно оставить, предложение Саши звучит безумно, но оно заставляет всех замолчать. — Узнаем, что ей надо. Может, она хорошая, просто… ну, ей скучно?

— Или дом освятим, — подкидывает Кирилл.

— Да, тут только иконки не хватает. — Рыжий улыбается, но радости на его лице, как и злорадства, не наблюдается.

— Нам в любом случае нужно сделать хоть что-то. Дальше будет только хуже, и от этой грязи мы с вами даже после смерти не отмоемся.

— Лев, мы и так тут не святые. Кроме Кира, — Дэн на него указывает. — Он в церковь ходит.

— Марк, как она на контакт идет?

— По-разному. Иногда пытается кого-то убить, призывая людей и меняя до неузнаваемости. Иногда я слышу ее голос между стен и постоянно ощущаю, как она в затылок смотрит. — Пальцем тычу в ближайший угол. — Ее любимое место здесь. И мне кажется, я наконец понял почему.

Все это время ответ был под носом, но я в упор его не замечал. Каждый раз, желая кому-то открыться, Дача вела на кухню и приглашала сесть с ней за стол, как это делали те, с кем она жила бок о бок. Для них сердце дома — это не гостиная и тем более не чердак, а кухня. Тут всегда собираются вместе, и не только по праздникам. Здесь каждому найдется место.

Каждому, но не ей.

Я поднимаюсь и тащу еще один стул со второго этажа. Ставлю его между собой и Саней, который пододвигается к Кириллу, и сажусь обратно.

— Думаешь, это сработает? — сомневается Лева.

— Надо же с чего-то начинать.

Мне самому слабо верится в эту затею, но я помню, что она была готова отдать свое сердце, и думаю, что ничтожно маленький шанс есть…

Свет в кухне моргает; мотылек продолжает биться о лампочку. Дом начинает тяжело скрипеть, будто на него давит что-то извне. Становится трудно дышать, и по Леве это заметнее всего.

Женя берет Дэна за руку, мы с Саней переглядываемся, а потом смотрим на пустое место между нами. Нас от стола отшвыривает прямо на стульях. Я со своего опрокидываюсь; Саню заваливает набок. Когда моя голова касается пола, лампочка в кухонном торшере разбивается. Свет гаснет во всем доме.

Нас всех раскидало по кухне. Всех, кроме Левы. Его стул остался на месте, а вот его самого и след простыл.